Тесть обожает рыбалку, меня на нее постоянно таскает, а я втихую всё это ненавижу

Будильник орёт в четыре утра. За окном — темень, в комнате — холод, в душе — отчаяние. Сегодня суббота. Единственный выходной, когда можно выспаться. Но нет.

Телефон вибрирует. Сообщение от Петра Михалыча: «Жду у подъезда через 20 минут. Клёв будет отличный!»

Три восклицательных знака. Он всегда ставит три, когда особенно воодушевлён. А воодушевлён он каждые выходные — вот уже полтора года.

Марина спит, укутавшись в одеяло. Я осторожно выбираюсь из кровати, натягиваю рыбацкий костюм — подарок тестя на прошлый день рождения — и бреду на кухню. Кофе. Много кофе. Иначе не выживу.

Мы с Мариной женаты два года. Она — идеальная. Умная, красивая, с чувством юмора. Один недостаток: её отец — рыбак-фанатик.

Пётр Михалыч вышел на пенсию пять лет назад и с тех пор посвятил жизнь рыбалке. Удочки, спиннинги, воблеры, блёсны — он знает о них всё. Часами может рассказывать про технику заброса, про особенности поведения карася в разное время суток, про секретные прикормки.

Я киваю и делаю заинтересованное лицо. А внутри умираю.

Рыбалку я ненавижу. С детства, когда отец один раз вытащил меня на озеро — и я просидел шесть часов на холодном берегу, глядя на неподвижный поплавок. Комары, скука, мокрые ноги. Никакого улова, никакого удовольствия.

Но как объяснить это Петру Михалычу?

Первый раз он позвал меня через месяц после свадьбы. Я согласился — хотел понравиться, произвести впечатление. Думал — разовая акция. Посижу, потерплю, отделаюсь.

Не отделался.

— Зятёк, у тебя талант! — восхитился тесть, когда я случайно вытащил мелкого карасика. — С тобой надо ездить чаще!

Чаще — это мягко сказано. С тех пор ни одни выходные не обходились без рыбалки. Летом — на озеро. Осенью — на реку. Зимой — подлёдная. Весной — опять озеро.

Я пытался отказываться. Аккуратно, вежливо.

— Пётр Михалыч, в эту субботу не могу — работа...

— Какая работа в выходной? Отдыхать надо! На природе! С удочкой!

— Мы с Мариной хотели в кино сходить...

— Кино подождёт! Клёв не подождёт!

— Что-то голова болит...

— На свежем воздухе пройдёт! Собирайся!

Марина только разводила руками.

— Папа тебя обожает. Для него это высшая форма любви — взять человека на рыбалку.

— А может, объяснить ему?

— И разбить сердце? Он так радуется, когда вы вместе едете. Мама говорит, он неделю потом счастливый ходит.

Счастливый тесть. Несчастный зять. Прекрасный расклад.

Я спускаюсь к подъезду. Пётр Михалыч уже ждёт — в своей любимой панаме, с термосом и рюкзаком. Лицо сияет, как у ребёнка перед Новым годом.

— Лёха! Готов к подвигам?

— Всегда готов, — бормочу я.

Мы едем за город. Тесть болтает без умолку — про новую блесну, про рыбное место, которое ему показал друг, про технику проводки. Я киваю в нужных местах и смотрю в окно.

На берегу разворачивается привычный ритуал. Раскладываем снасти, готовим прикормку, забрасываем удочки. Пётр Михалыч работает увлечённо, со знанием дела. Я — как робот, выполняющий заученные движения.

Первый час проходит в тишине. Это единственное, что мне нравится — возможность помолчать. Тесть уважает рыбацкую тишину.

Потом начинается.

— Лёха, смотри, поплавок дёрнулся!

— Вижу.

— Подсекай!

Подсекаю. Пусто.

— Рано! Надо ждать! Карась — рыба хитрая, сначала пробует.

Он объясняет мне это каждый раз. Каждый. Раз.

К полудню у нас три мелких рыбёшки — две его, одна моя. Тесть доволен — по его меркам, это успех. Я чувствую, как затекла спина, ноют колени, и очень хочется домой.

— Пётр Михалыч, может, закруглимся?

— Ты что! Самый клёв начинается!

Самый клёв длится ещё четыре часа. К вечеру я уже не чувствую ног. Рыбы в ведре прибавилось — штук семь. Тесть сияет.

— Вот это рыбалка! — он хлопает меня по плечу. — Знаешь, Лёха, я так рад, что ты у нас в семье. Наконец-то есть с кем на рыбалку ездить.

У меня сжимается сердце. Вот оно. Вот почему я не могу отказать.

Пётр Михалыч — одинокий человек. Жена, тёща моя, рыбалку терпеть не может. Друзья-рыбаки постепенно разъехались или ушли. Марина — единственная дочь, и она рыбалкой не интересуется.

Я — его последняя надежда на компанию.

— Мне тоже приятно, — говорю я. И это почти не ложь.

Кульминация случилась в октябре. Тесть позвонил в пятницу вечером, голос звенел от восторга.

— Лёха! Завтра едем на три дня! На Волгу! Друг домик дал, будем жить прямо на берегу!

Три дня. На Волге. В октябре.

— Пётр Михалыч, я... не смогу.

— Почему? — искреннее удивление.

— Работа. Срочный проект.

— Какой проект? Суббота-воскресенье-понедельник — возьми отгул!

— Не могу.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Лёха, — голос тестя изменился, — ты что-то недоговариваешь.

— Нет, правда работа...

— Не ври мне. Я вижу — последние месяцы ты как неживой на рыбалке сидишь. Что происходит?

Момент истины. Я мог соврать — придумать болезнь, конфликт с начальством, что угодно. Но посмотрел на фотографию на полке — мы с тестем, счастливые, с огромным лещом — и не смог.

— Пётр Михалыч, — я сел, собираясь с духом, — я не люблю рыбалку.

Тишина.

— Что?

— Не люблю. Никогда не любил. С детства терпеть не могу. Но вы так радуетесь, когда мы вместе едем... Я не хотел вас обижать.

Молчание в трубке длилось вечность. Потом — короткие гудки.

Он бросил трубку.

Марина нашла меня на кухне, уставившегося в стену.

— Что случилось?

Я рассказал. Она слушала молча, потом обняла.

— Ты должен был сказать раньше.

— Я боялся.

— Чего?

— Что он меня возненавидит. Что ваша семья меня отвергнет. Что я потеряю вас всех.

— Из-за рыбалки?

— Для него это не просто рыбалка. Это... всё.

Марина вздохнула.

— Дай ему время.

Тесть не звонил неделю. Я места себе не находил, накручивал себя, представлял худшее. Марина разговаривала с матерью — та говорила, что Пётр Михалыч ходит мрачный, но молчит.

В субботу — впервые за полтора года — я проснулся в девять утра. Выспавшийся, отдохнувший. И почему-то — с тоской.

Вечером в дверь позвонили. Тесть стоял на пороге — без панамы, без удочек, непривычно серьёзный.

— Можно войти?

— Конечно.

Мы сели на кухне. Марина тактично ушла в комнату.

— Полтора года, — сказал Пётр Михалыч. — Полтора года ты ездил со мной, хотя ненавидел каждую минуту.

— Не ненавидел. Просто... не моё.

— Почему не сказал сразу?

— Боялся обидеть. Вы так радовались...

Тесть усмехнулся — горько, с самоиронией.

— Я старый дурак. Не видел, что тебе плохо. Думал — молчит, значит, нравится. А ты молчал, потому что терпел.

— Я не хотел...

— Знаю. — Он поднял руку. — Но знаешь, что обидно по-настоящему? Не то, что ты не любишь рыбалку. А то, что ты мне не доверял.

Я опустил глаза.

— Простите.

— Да что прощать... Сам виноват. Навязывался тебе как репей.

— Вы не навязывались. Вы хотели проводить время вместе. Я это понимаю.

Пётр Михалыч помолчал. Потом спросил:

— А что ты любишь? По-настоящему?

Я задумался. Странно — за полтора года он ни разу не спрашивал.

— Шахматы. Кино. Настольные игры.

— Настольные игры?

— Ну, знаете... Монополия там, Каркассон, Колонизаторы.

Тесть смотрел на меня как на инопланетянина.

— Это где кубики бросают?

— Примерно.

Он почесал затылок.

— Научишь?

Теперь мы с тестем видимся каждую субботу. Только не на озере — у нас дома. Марина накрывает стол, я раскладываю коробки с играми. Пётр Михалыч оказался азартным игроком — в «Каркассоне» уже обыгрывает меня через раз.

— Лёха, — сказал он недавно, выстраивая замок из тайлов, — а знаешь что? Это не хуже рыбалки.

— Правда?

— Ну, почти, — он подмигнул. — Но тебе не скажу.

На рыбалку он по-прежнему ездит — с соседом, который тоже на пенсии. Иногда зовёт меня — без давления, просто предлагает. Я иногда соглашаюсь. Раз в пару месяцев — можно и потерпеть.