Только благодаря своему мужу я решилась на вторые роды

Я сижу на кухне, грею руки о чашку с травяным чаем и смотрю, как за окном падает снег. В соседней комнате Николай читает Авроре сказку на ночь — я слышу его низкий спокойный голос и заливистый смех дочки. Через месяц нас станет четверо. И знаете что? Я не боюсь.

Четыре года назад я боялась. Нет, не так — я была в ужасе. Я была уверена, что никогда, ни при каких обстоятельствах не стану рожать снова. Скажи мне тогда кто-нибудь, что я буду спокойно дохаживать вторую беременность, я бы рассмеялась ему в лицо. А потом, наверное, расплакалась бы, потому что плакала я тогда постоянно.

Роды были тяжёлыми. Двадцать два часа. Стимуляция, потуги, боль и бессилье. Я помню, как дрожала всем телом от холода и страха, и думала только об одном: пусть она будет жива, пусть будет здорова, я на всё согласна. Она закричала — и я заплакала от облегчения.

Но это было только начало.

Первый месяц дома превратился в бесконечный день сурка. Я не спала — Аврора просыпалась каждые полтора часа, требуя грудь. У меня болело всё: шов, грудь, поясница, голова. Гормоны бушевали так, что я могла разрыдаться от того, что муж не туда положил ложку. Или от рекламы детского питания по телевизору. Или просто от того, что солнце село.

Николай работал. Он приходил в девять, иногда в десять вечера, смертельно уставший после двенадцатичасового дня в офисе. Он старался помочь — купал Аврору, качал её, пока я принимала душ, вставал к ней ночью, когда мог. Но его помощь была каплей в море. Не потому, что он плохой муж — он замечательный. Просто физически невозможно работать полный день и при этом полноценно участвовать в уходе за новорождённым.

Я помню, как однажды ночью я сидела в кресле-качалке с Авророй на руках и думала: так не может продолжаться. Я схожу с ума. Дни слились в один бесконечный цикл из кормлений, смены подгузников, укачиваний и коротких провалов в тяжёлый сон. Я не помнила, какое сегодня число. Я не помнила, когда последний раз ела нормальную еду. Я любила свою дочь — и при этом мечтала сбежать.

Николай заметил. Конечно, он заметил — мы вместе уже восемь лет, он знает меня лучше, чем я сама.

Однажды вечером он пришёл домой раньше обычного, забрал у меня хнычущую Аврору и сказал:

— Свет, нам надо поговорить. Я взял отпуск на две недели. Завтра ты едешь в санаторий.

— Какой санаторий? — я смотрела на него, не понимая. — Я не могу. Аврора. Грудное вскармливание...

— У тебя и так мало молока, докармливали смесями. Просто перейдём на них полностью. Ты едешь.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что хорошие матери так не делают, что нельзя бросать месячного ребёнка, что люди осудят, что я сама себя не прощу. Но вместо этого я разрыдалась — и Николай просто обнял меня одной рукой, второй придерживая дочку.

Я поехала. Две недели в санатории стали моим спасением. Я спала по десять часов. Ходила на массаж. Гуляла по заснеженному лесу. Ела горячий суп, сидя за столом, а не на бегу. Звонила Николаю каждый день — он присылал фотографии Авроры и видео, как она агукает. Я скучала по ней, но впервые за месяц я чувствовала себя человеком.

Когда я вернулась, Николай встретил меня на пороге с дочкой на руках. Аврора выросла за эти две недели — или мне так показалось. Я прижала её к себе и поняла, что готова быть мамой. Не из последних сил, не на автопилоте — по-настоящему.

Но Николай приготовил ещё один сюрприз.

— Я тут думал, — сказал он вечером, когда мы сидели на кухне. — Ты говорила, что сходишь с ума от однообразия. Что хочешь на работу.

— Хочу, — призналась я. — Но декрет же...

— А давай я буду сидеть в декрете. Ты выйдешь на работу. Зарплаты у нас плюс-минус одинаковые, по деньгам мы особо не потеряем.

Я не поверила. Это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. Мужчины не сидят в декрете — так говорила моя мама, так говорили подруги, так говорило всё моё воспитание. Но Николай смотрел на меня серьёзно и спокойно, и я поняла, что он не шутит.

— Ты уверен? — спросила я. — Это же... Это тяжело. Ты видел, как мне было тяжело.

— Видел. Но тебе было тяжело ещё и потому, что ты только родила. Гормоны, восстановление, всё это. У меня этого не будет. 

Он оказался прав.

Я вышла на работу, когда Авроре исполнилось два месяца. Первую неделю я звонила домой каждые два часа, но Николай терпеливо отвечал, присылал фотографии и говорил, что всё под контролем. И всё действительно было под контролем. Ему не нужно было восстанавливаться после беременности и родов. В нём не бушевали гормоны. Не отваливалась поясница, потому что он девять месяцев носил в себе ребёнка. Он был спокоен, методичен, терпелив.

Я ожила. Работа, которую я всегда любила, снова стала частью моей жизни. Я общалась с коллегами, решала задачи, чувствовала себя нужной не только как молокозавод и машина для смены подгузников. А вечерами я спешила домой — к любимому мужу и дочке.

Николай нашёл свой ритм. Он гулял с Авророй в парке, пока я была на работе. Готовил ужин — оказалось, у него это получается лучше, чем у меня. Подружился с другими родителями на детской площадке. Мамы сначала смотрели на него с подозрением, потом — с восхищением. «Вам так повезло с мужем», — говорили мне потом. Я знала, что повезло. Я знала это с первого дня.

Декрет прошёл. Аврора пошла в детский сад, мы оба работали, жизнь вошла в обычное русло. И однажды вечером, когда мы укладывали дочку спать, Николай сказал:

— Свет, я давно думаю... Может, второго?

Я не замерла от ужаса. Я не почувствовала, как сжимается горло. Я посмотрела на него, на нашу сонную Аврору, которая обнимала плюшевого зайца, и поняла: я готова.

— Давай, — сказала я. — Только ты опять сидишь в декрете.

Он засмеялся:

— А куда я денусь.

Сейчас мне тридцать два. Аврора каждый вечер целует мой живот и разговаривает с братиком — УЗИ показало мальчика. Она уже придумала ему имя — Лев, в честь персонажа из её любимой книжки. Николай взял отпуск начиная со следующей недели, чтобы быть рядом на последних сроках. А потом — снова декрет.

Иногда я думаю о той женщине, которой была четыре года назад. Измученной, отчаявшейся, уверенной, что материнство — это ловушка, из которой нет выхода. Я хотела бы сказать ей: подожди. Станет легче. Не потому, что ты станешь сильнее или привыкнешь. А потому что рядом с тобой человек, который видит твою боль и готов взять на себя половину ноши.

За окном всё ещё падает снег. Николай выходит из детской, прикрывая за собой дверь.

— Уснула, — говорит он и целует меня в макушку. — Как ты?

— Хорошо, — отвечаю я. И это правда.

Я научилась не геройствовать. Научилась просить о помощи и принимать её. Научилась понимать, что быть хорошей матерью — это не значит жертвовать собой до последней капли. Это значит быть живой, быть счастливой, быть рядом.

Через месяц нас станет четверо. И я не боюсь.