Я терпела критику матери 30 лет, но когда она принялась критиковать мою дочь, терпение лопнуло

Моё детство было соткано из маминых замечаний, как лоскутное одеяло — из разноцветных кусочков ткани. Только вот кусочки эти были в основном серыми и колючими.

Я не помню времени, когда мама мной гордилась. Возможно, такое время было — в первые месяцы моей жизни, когда я ещё не умела ходить, говорить и делать что-то «не так». Но сознательная память хранит другое. «Лена, не сутулься, ты похожа на вопросительный знак». «Лена, что за походка, ты девочка или медведь?». «Лена, с такими оценками ты в жизни ничего не добьёшься». Это звучало каждый день, с утра до вечера, как бесконечное радио, которое невозможно выключить.

Мне было лет семь, когда я впервые попробовала возразить. Мы готовились к школьному утреннику, и мама заплетала мне косы с такой силой, что слёзы сами текли по щекам.

— Мам, больно...

— Терпи, красота требует жертв. И вообще, с твоими жидкими волосами ничего путного не сделаешь. В кого ты такая уродилась, непонятно.

— Может, в тебя? — сказала я тогда, сама не понимая, что говорю.

Мама замерла. Её руки, только что безжалостно стягивавшие мои волосы, вдруг задрожали. Она развернула меня к себе, и в её глазах я увидела что-то страшное — не злость, а настоящую боль, будто я ударила её ножом.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я тебе всю жизнь отдаю, а ты...

Она не закончила фразу. Просто ушла в другую комнату и не разговаривала со мной три дня. Три дня ледяного молчания, от которого мне хотелось провалиться сквозь землю. Я была ребёнком. Я не понимала, что происходит, но чувствовала себя виноватой.

Тогда я усвоила первый урок: маму нельзя критиковать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Она имела право говорить мне всё что угодно, но обратное было недопустимо. Правила игры установились раз и навсегда.

С тётей Валей, маминой сестрой, мы перестали общаться, когда мне было двенадцать. Я так и не узнала, что именно тётя Валя сказала маме в тот роковой день. Знаю только, что это касалось маминого нового платья — то ли цвет не тот, то ли фасон не подходит. Что-то настолько незначительное, что нормальные люди забыли бы через пять минут. Но мама не забыла. Она вычеркнула сестру из своей жизни одним движением, будто стирала ластиком карандашную линию.

— Она мне завидует, — объяснила мама тогда. — Всегда завидовала. Я больше не желаю её видеть.

И не видела. Уже двадцать лет не видела. Даже на бабушкиных похоронах они стояли, как чужие люди. Я смотрела на это и думала: неужели одно неосторожное слово может перечеркнуть целую жизнь, всё детство, проведённое вместе, все общие воспоминания?

Годы шли. Я окончила школу, поступила в университет, устроилась на работу. Мама продолжала находить поводы для критики. Моя профессия была недостаточно престижной, моя зарплата — недостаточно высокой, мои подруги — недостаточно приличными, моя квартира — недостаточно чистой. Я научилась кивать, соглашаться и пропускать её слова мимо ушей. 

А потом в моей жизни появился Слава.

Он был полной противоположностью всего, к чему я привыкла. Слава замечал хорошее. Он говорил, что у меня красивые глаза, что я прекрасно готовлю, что со мной легко и спокойно. Первое время я не верила, ждала подвоха. Ну не может же человек просто так говорить приятные вещи? Но Слава продолжал. День за днём, месяц за месяцем.

Маме он, разумеется, не понравился.

— Лена, ну посмотри на него трезво. Ни кола ни двора, зарплата копеечная, а туда же — жениться лезет. Ты что, лучше найти не можешь?

— Мам, я его люблю.

— Любовь! — мама презрительно фыркнула. — Любовью сыт не будешь. Помяни моё слово, намучаешься ты с ним.

Я вышла за Славу назло всем её предсказаниям. И не намучилась. Мы жили небогато, но счастливо. Он ни разу не сказал мне, что я что-то делаю не так, что я какая-то не такая, что я его разочаровываю. Он просто любил меня — такой, какая я есть, со всеми моими недостатками, реальными и выдуманными мамой.

Когда я забеременела, счастью не было предела. Мы со Славой мечтали, каким будет наш ребёнок, выбирали имена, покупали крошечные распашонки. Мама, конечно, и тут нашла повод для критики — я неправильно питалась, мало гуляла, но я уже привычно кивала и пропускала мимо ушей. Главное — внутри меня росла новая жизнь, и эта жизнь была защищена от маминых слов.

Мама приехала, когда Арине исполнилось полгода. Я почему-то надеялась, что внуки — это другое. Что бабушки всегда добрые, что с внуками отношения складываются иначе. Наивная.

Мама вошла в комнату, где Арина лежала на развивающем коврике и пыталась ухватить пластмассового жирафа. Несколько секунд она молча смотрела на внучку. Я затаила дыхание.

— Нос вздёрнутый какой-то, — наконец произнесла мама. — В отца, наверное. И ноги... Ты смотри, ноги-то кривые будут. На гимнастику надо рано отдавать, а то какая-то неуклюжая. Или на плавание. Хотя если она в тебя пошла, то не надо, и так плечи широченные будут...

Она говорила что-то ещё. Про неправильный прикус, про слишком большие уши, про то, что ребёнок недостаточно активный или, наоборот, слишком активный — я уже не слышала. В голове нарастал шум, похожий на морской прибой или на шум крови в ушах.

Арина. Моя полугодовалая дочь. Мой маленький человек, который ещё даже не умеет сидеть самостоятельно. Моё продолжение, мой смысл жизни, моё сердце, которое бьётся снаружи.

— Мама, — я сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос, — я думаю, тебе лучше уехать.

Она осеклась на полуслове.

— Что? Я только приехала!

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты уехала. Сейчас.

— Лена, ты что, с ума сошла? Из-за чего?

— Из-за того, что я слышала последние пять минут. И из-за того, что слышала последние тридцать лет.

Мама начала что-то говорить — про неблагодарность, про то, сколько сил она в меня вложила, про то, какая я жестокая. Всё то же самое, что она когда-то говорила тёте Вале, наверное. Я не слушала. Я смотрела на Арину, которая наконец-то поймала жирафа и радостно засунула его в рот.

Прошло три года. Мама иногда звонит. Жалуется на здоровье, на погоду, на цены. Про Арину не спрашивает — наверное, ждёт, что я сама начну рассказывать и приглашу в гости. Я не начинаю.

Слава говорит, что я поступаю правильно. Что ребёнок не должен расти с ощущением, что с ним что-то не так. Что Арина заслуживает бабушку, которая будет её любить, а не искать недостатки.

К счастью, у моей дочери такая бабушка есть - мама Славы. Она любит внучку безусловно и считает её самым прекрасным созданием на земле. И я даже передать не могу, как меня это радует.