— Я же всю жизнь им отдала. Всё, что у меня было. Почему они такие? - рыдает сестра

Мы с Яной погодки. Она старше меня на год и три месяца. В детстве это казалось огромной разницей — она уже в школу, а я ещё в детском саду. Она уже в институт, а я только в выпускном классе. Но потом, с годами, эта разница стёрлась совсем. Мы стали не просто сёстрами, а подругами. Самыми близкими людьми друг для друга.

Замуж мы вышли с разницей в полгода. Я — в мае, она — в ноябре. Мама тогда шутила, что мы всё делаем парой, и что внуков тоже, наверное, родим одновременно. Так почти и вышло. Яна родила Серёжу, когда я была на седьмом месяце с Машей. Потом у неё появился Димка, а через год — моя Катюша. Наши дети росли вместе, в одном дворе, потому что жили мы тогда в соседних домах.

Казалось бы — одинаковое воспитание от родителей, одинаковые условия, одинаковый двор, одинаковые школы. Но как же по-разному мы растили своих детей.

Я всегда считала, что любовь к ребёнку — это не значит засыпать его подарками и решать за него все проблемы. Любовь — это научить справляться с жизнью. Мои девочки с пяти лет знали, что игрушки нужно убирать самим. С семи — помогали мне накрывать на стол. С десяти — могли сами разогреть себе обед и помыть посуду. Я не была жестокой матерью. Просто требовала от них ровно столько, сколько они могли дать по возрасту. И хвалила, когда получалось.

А Яна... Яна была другой. Она выросла в той же семье, что и я, но почему-то решила, что детство должно быть абсолютно безоблачным. Что ребёнок не должен знать слова «нет». Что лучший кусок торта — всегда детям. Что новые вещи — сначала детям, а потом, если останутся деньги, себе. Что отпуск — туда, куда хотят дети. Что её собственные желания — это что-то неважное, второстепенное, постыдное почти.

Помню, как-то раз мы сидели у неё на кухне. Серёже тогда было лет двенадцать, Димке — восемь. Она резала им фрукты — себе не положила ни кусочка. Наливала сок — себе не налила. Я спросила её тогда напрямую.

— Янка, а ты почему себе не берёшь ничего?

Она отмахнулась, как от глупого вопроса.

— Да мне не хочется. Пусть дети едят, им расти надо.

— Тебе тоже жить надо, — сказала я. — Они что, не могут сами себе порезать яблоко?

— Могут, — согласилась она. — Но мне же не трудно. Они ещё маленькие.

Я не стала спорить. Тогда мне казалось, что это просто особенность её характера. Что она такая заботливая мама, что ей в радость. Но чем старше становились её сыновья, тем отчётливее я видела, к чему это ведёт.

В четырнадцать лет Серёжа не умел даже яичницу себе пожарить. Зато прекрасно умел требовать новый телефон и скандалить, если мать не могла его купить сразу. В шестнадцать Димка искренне обижался, что на море едут только на неделю, а не на две — он же хотел подольше. И ему было совершенно всё равно, что у родителей просто нет денег. Их проблемы — не его проблемы.

А Яна всё терпела. Она брала подработки, чтобы купить им то, что они хотели. Она отказывала себе во всём. Она ходила в одном и том же пальто семь лет, потому что все деньги уходили на репетиторов, на кружки, на новые кроссовки, которые обязательно должны быть фирменными.

Я пыталась с ней разговаривать. Много раз. Она не слышала. Или слышала, но не могла остановиться. Это было как зависимость — жертвовать собой. Как будто её ценность как матери измерялась только тем, сколько она отдала.

Прошли годы. Серёжа вырос в здорового мужика под метр девяносто. Димка — чуть поменьше, но тоже не обделён. Оба женились, оба завели детей. И вот тут началось то, что я, честно говоря, предвидела давно.

Яна вышла на пенсию. Ей шестьдесят два года. Здоровье уже не то — спина болит, давление скачет, ноги к вечеру отекают. Она мечтала, что наконец-то поживёт для себя. Съездит на экскурсию, на которую откладывала двадцать лет. Сделает ремонт в ванной. Просто отдохнёт.

Но не тут-то было.

Серёжа позвонил через неделю после её выхода на пенсию. Сказал, что жена выходит на работу, и надо сидеть с внуком. Каждый день, с восьми утра до семи вечера. Яна согласилась — а как иначе, это же внук. Через месяц Димка подключился. У него ипотека, денег не хватает, не может ли мама помочь? Яна помогла. Из своей пенсии. Потом ещё. И ещё.

Я слушала её жалобы по телефону и не знала, что сказать. Вернее, знала — но боялась, что она обидится.

В прошлое воскресенье она пришла ко мне. Похудевшая, с тёмными кругами под глазами. Села на кухне и заплакала. Рассказала, что Серёжа накричал на неё, когда она сказала, что не может в пятницу посидеть с внуками — хотела сходить к врачу. Он сказал, что она эгоистка, что думает только о себе, что они с женой работают как проклятые, а она, видите ли, к врачу собралась.

— Аня, я не понимаю, — всхлипывала она. — Я же всю жизнь им отдала. Всё, что у меня было. Почему они такие?

Я налила ей чаю. Погладила по руке. И сказала то, что думала уже много лет.

— Они такие, потому что ты их такими вырастила. Ты научила их, что мать — это обслуживающий персонал. Что её потребности не считаются. Что она всегда должна. Они и усвоили урок.

Она посмотрела на меня так, будто я её ударила.

— Я хотела как лучше.

— Я знаю, — кивнула я. — Но лучше не получилось.

Мы долго молчали. Потом она спросила, что ей делать. И я честно ответила, что не знаю. Переделать взрослых людей за тридцать невозможно. Они уже сформировались. Они искренне убеждены, что мать им должна — потому что она всегда им давала. Это для них норма. Это их картина мира.

Можно попробовать поговорить. Объяснить. Но я сомневаюсь, что они услышат. Скорее, обвинят её в том, что она изменилась, стала чёрствой, думает только о себе.

Единственное, что реально можно сделать — это перестать давать. Сказать «нет» и держаться за это «нет». Не брать трубку, когда звонят с очередным требованием. Не открывать дверь, когда приходят давить на жалость. По сути — разорвать отношения или свести их к минимуму.

Но Яна на это не способна. Она любит своих сыновей. Несмотря ни на что. И будет любить до последнего вздоха. И будет отдавать. Потому что не умеет иначе.

Мои девочки звонят мне каждую неделю. Спрашивают, как я себя чувствую, не нужно ли чего. На прошлый день рождения они скинулись и отправили меня на три дня в санаторий. Просто так, потому что я давно хотела. Они не идеальные — у нас тоже бывают разногласия, споры, обиды. Но они видят во мне человека, а не функцию. Да и я не идеальная мать, скорее уж наоборот. 

И когда я смотрю на Яну, я понимаю, что это не случайность. Это результат выбора. Тысячи маленьких выборов каждый день. Отдать последнее или разделить поровну. Решить проблему за ребёнка или научить его справляться самому. Сказать «да» или сказать «нет».

Мне жаль мою сестру. Мне больно смотреть, как она угасает, отдавая остатки сил тем, кто этого не ценит. Но я не могу прожить её жизнь за неё. Я могу только быть рядом. Наливать чай. Слушать. И молчать о том, что говорила ей это двадцать лет назад.

Потому что какой смысл говорить «я же предупреждала», когда человеку и так плохо.