14 февраля мой пеньюар и лепестки роз встретили не мужа, а свекра с раскладушкой

К 14 февраля я начала готовиться еще в январе. В браке мы с Антоном уже пять лет, и быт начал потихоньку вытеснять ту самую искру, о которой пишут в женских романах. Поэтому я решила: в День всех влюбленных я устрою мужу такой сюрприз, что он забудет, как его зовут.

План был грандиозным. Я отправила ребенка к моей маме с ночевкой (спасибо ей, святая женщина). Заказала огромный сет роллов, купила бутылку дорогого красного вина, которое дышало в декантере. И, конечно, гвоздь программы — комплект белья. 

Квартиру я превратила в будуар императрицы. Свечи мерцали на всех горизонтальных поверхностях, лепестки роз, купленные в цветочном ларьке за безумные деньги, устилали путь от прихожей до дивана в гостиной. На диване возлежала я, принимая самые выгодные позы и чувствуя себя смесью Моники Беллуччи и женщины-кошки.

На часах 19:30. Антон должен прийти с минуты на минуту. Я услышала поворот ключа в замке. Сердце забилось быстрее. Дверь открылась. Шаги в прихожей.

Я набрала в грудь побольше воздуха, прогнула спину, приняла томный вид и, когда силуэт показался в проеме гостиной, низким грудным голосом произнесла:

— Наконец-то, мой тигр. Иди ко мне, я вся горю…

Силуэт замер. Что-то звякнуло об пол (кажется, ключи). В полумраке, разбавленном свечами, раздался до боли знакомый, но совершенно не принадлежащий моему мужу голос:

— Ох ты ж ешкин кот… Ксюша, ты, что ли? А я думал, пожар у вас, дымом пахнет. А тут… вон оно что.

Я подскочила на диване, судорожно пытаясь прикрыться диванной подушкой. Свечи осветили растерянное лицо моего свекра, Виктора Петровича. Он стоял в дверях, держа в одной руке спортивную сумку, а в другой — пакет с чем-то звякающим.

— Виктор Петрович?! — взвизгнула я, натягивая подушку до подбородка. — Вы как здесь?!

— Да я это… Ключи ж у меня есть, запасные, — пробормотал свекор, старательно глядя в потолок. — Вы мне сами давали, когда в Турцию летали, цветы поливать.

— Это я помню! А почему вы здесь сейчас?! И без звонка?!

Виктор Петрович тяжело вздохнул, поставил сумку на пол и стянул шапку.

— Да с матерью поругались. В пух и прах. Она, видите ли, сериал смотрела, а я громко чай хлебал. Слово за слово… В общем, выгнала она меня. Сказала: «Иди куда хочешь, старый пень, чтоб глаза мои тебя не видели до утра». Ну я и пошел. Думаю, у молодых перекантуюсь на кухне, они ж работают допоздна. А вы тут… это… обряды проводите.

В этот момент снова щелкнул замок. На этот раз вошел Антон.

— Любимая, я дома! — радостно крикнул он из прихожей. — Там лифт не работает, я пешком… О, папа? А ты чего в коридоре стоишь в куртке? И почему так темно?

Антон зашел в гостиную и включил верхний свет.

Картина маслом: я, красная как рак, в кружевном «ничего» и с подушкой в обнимку. Пол в лепестках роз. Свечи, которые при ярком свете выглядели уже не романтично, а как-то сиротливо. И посреди всего этого великолепия — Виктор Петрович в пуховике, с виноватым видом.

— Сюрприз… — слабо пискнула я.

— Так, — сказал Антон, оценив обстановку. — Я так понимаю, ролевые игры отменяются? Или папа будет судьей?

— Антоша, ну какие игры, — махнул рукой свекор. — Я ж не знал! Я думал, вы в офисе еще. Я тихонько, на раскладушечке…

— Ксюш, иди оденься, — скомандовал муж, еле сдерживая смех. — А мы с папой пока… эмм… лепестки подметем.

Через десять минут я вышла к ним в пижаме с начесом и в шерстяных носках. Романтический настрой улетучился, сменившись истерическим весельем.

— Ну что, — сказал Антон, глядя на огромный поднос с роллами. — Зря, что ли, заказывали? Пап, ты голодный?

— Да я с утра маковой росинки не видел, — признался Виктор Петрович. — Мать же даже борща не налила перед тем, как выгнать.

Мы сели за стол. Свечи я задула (от греха подальше), включили телевизор. Это был самый странный День святого Валентина в моей жизни. 

Мы сидели втроем. Я — в пижаме с мишками, Антон — в домашней футболке, и Виктор Петрович — в тельняшке. Мы ели роллы «Филадельфия» и «Калифорния», макая их в соевый соус. Свекор сначала смотрел на японскую кухню с подозрением.

— Сырая рыба, говорите? — он потыкал палочкой в лосося. — Ну, не знаю. У нас в армии рыбу жарили. Но под вино пойдет.

Вино, кстати, пригодилось. Мы разлили его по бокалам (свекру достался самый большой).

— Ну, — поднял тост Виктор Петрович. — За любовь, что ли! Вы уж простите меня, старого дурака. Испортил вам праздник. Ксюша, ты там… красивая была. Ну, в том, черном. Антон, цени жену! Не каждая ради мужа в такие веревочки влезет.

Мы с Антоном прыснули.

— Ценишь, пап, ценю, — кивнул муж, обнимая меня за плечи. — Но ты в следующий раз звони. А то у меня сердце слабое, я бы мог подумать, что Ксюша любовника прячет, а тут ты.

Мы ели, пили вино и слушали истории Виктора Петровича про его службу на флоте и про то, как он однажды 8 марта подарил теще набор отверток. Оказалось, что роллы ему понравились, особенно те, что запеченные.

— Слушай, а острое это что? Хрен крашеный? — спрашивал он, намазывая васаби на ролл толстым слоем, как масло на хлеб. — Ох, ядреная штука! Пробирает!

К одиннадцати вечера, когда мы уже доедали последние суши, у свекра зазвонил телефон. На экране высветилось грозное: «Любимая». Виктор Петрович изменился в лице, выпрямился и принял трубку так, словно докладывал генералу.

— Алло? Да, Люба. Где я? У детей. Нет, не пью. Ну, так, символически. Роллы ем. Да, вкусно. Что? Домой? Прямо сейчас? А как же твой сериал? А… соскучилась?

Он положил трубку и просиял.

— Отбой тревоги! Мать сменила гнев на милость. Говорит, пирог испекла, чай стынет. Поеду я.

— Пап, я вызову такси, — сказал Антон.

— Да какое такси! Тут пешком два квартала! Прогуляюсь, проветрюсь.

Мы проводили его до двери. Виктор Петрович, сытый, немного пьяный и очень довольный, надел шапку.

— Спасибо вам, дети. Вы это… не обижайтесь. И продолжайте, если силы остались. Ксюша, наряд не убирай далеко, вещь стоящая!

Когда за ним закрылась дверь, мы с Антоном сползли по стене от хохота.

— Ну что, тигрица, — сказал муж, вытирая слезы смеха. — Повторим выход? Или ты объелась?

— Я так наелась роллов, что мой пеньюар теперь на мне не застегнется, — честно призналась я. — Давай просто полежим?

— Давай.

Мы легли на диван, где все еще валялись несколько забытых лепестков роз. Антон притянул меня к себе.

— Знаешь, — сказал он, целуя меня в макушку. — Это был лучший Валентин. Серьезно. Так мы еще никогда не смеялись. А белье… ну, завтра суббота. Отправим папу мирить маму с кем-нибудь еще, и у нас будет попытка номер два.

Я улыбнулась. Пусть романтика пошла не по плану, зато теперь у нас есть семейная легенда о том, как дедушка спас нас от пошлости и научил правильно есть васаби. А кружевной комплект я все-таки припрятала. До лучших, более спокойных времен.