Мама решила, что моя выстраданная квартира - отличное место, чтобы уйти от мужа

Полинке не было и года, когда я ушла от мужа. Ушла — громко сказано. Сбежала. С дочкой на руках, с сумкой через плечо и с ощущением, что жизнь закончилась. Терпеть дальше я просто не могла. Когда каждый вечер превращается в пытку, когда ты боишься открывать дверь собственной квартиры, когда смотришь на дочь и понимаешь, что она не должна в этом расти — выбора не остаётся.

Первый звонок был маме.

— Мам, я ушла от Димы. Можно мы с Полиной поживём у вас какое-то время?

— Вика, ну что ты как маленькая... Ты же понимаешь, Николай будет против. За десять лет так и не запомнила? Как-нибудь устройся, ты же взрослая, сама от мужа ушла.

Я не стала спорить. Не стала умолять. Не стала объяснять, что мне некуда идти. Просто повесила трубку и пошла искать объявления о съёмных квартирах.

Первые полгода помню урывками. Съёмная однушка на окраине, вечный запах сырости от стен, соседи, которые ругались через стенку каждую ночь. Полинка часто болела, не спала, плакала. Я работала удалённо — набрала подработок столько, сколько смогла найти. Переводы, копирайтинг, ведение чужих соцсетей. Спала по три-четыре часа урывками, питалась чем попало, экономила на всём, кроме дочери.

В полтора года Полина пошла в садик. Господи, какое это было счастье! Нет, правда. Я помню тот первый день, когда оставила её в группе и вышла на улицу. Стояла у ворот и плакала. Не от того, что разлучилась с ребёнком, а от облегчения. Впервые за полтора года у меня появилось время. Настоящее, полноценное время, когда я могла работать, не отвлекаясь на кормление, укачивание, бесконечное «мама-мама».

Да, были больничные. Первый год в садике — это бесконечные сопли, кашель, температура. Но всё равно стало легче. Я смогла взять нормальные проекты, начала откладывать деньги. Копейки, конечно, но хоть что-то.

Мама звонила раз в месяц. Иногда реже. Спрашивала, как дела, не дослушивая ответ, и переключалась на свои проблемы. Николай опять пьёт. Николай опять повысил голос. Николай не даёт денег на парикмахерскую. Нашла кому жаловаться! Мне-то, конечно, живётся просто шоколадно. Я слушала, поддакивала, а внутри всё кипело от несправедливости.

За пять с лишним лет — ни рубля. Ни одного предложения помочь. Ни разу не посидела с внучкой, чтобы я могла отдохнуть или подработать. Даже на день рождения Полины приезжала с пустыми руками — мол, Николай контролирует каждую копейку. Зато жаловаться — это всегда пожалуйста.

Я не злилась. Точнее, злилась, но недолго. Злость — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Нужно было просто выживать. А потом — жить.

К тому моменту, когда Полине исполнилось шесть, я уже твёрдо стояла на ногах. Постоянная работа, стабильный доход, накопления на первоначальный взнос. Когда риелтор показал мне эту двушку — маленькую, со смешной планировкой, но свою — я чуть не разревелась прямо при нём. Ипотека, конечно, на двадцать лет, платить и платить. Но тут ты платишь за своё. За стены, за потолок, за балкон с видом на парк. За комнату дочери, где она будет делать уроки. За кухню, где никто не будет орать и швырять тарелки.

Мы переехали в августе, как раз перед школой. Полина бегала по пустым комнатам, кричала: «Мама, тут эхо!» — и хохотала. Я стояла посреди этой пустоты и думала: мы справились. Я справилась.

Ровно через месяц позвонила мама.

— Вика, я развожусь с Николаем.

Я даже не удивилась. Как-то сразу всё поняла.

— И что ты собираешься делать?

— Ну как что? Поживу у вас. Вы же теперь в своей квартире, места хватит.

Она приехала в тот же вечер. С тремя сумками, кучей пакетов и железной уверенностью, что это её новый дом. Расположилась в комнате Полины, отодвинула письменный стол к стене, освободила место для раскладушки. Дочка смотрела на меня испуганными глазами.

Я терпела неделю. Неделю скрипящей раскладушки, неделю жалоб на тяжёлую жизнь, неделю советов, как мне воспитывать ребёнка. Неделю чужого присутствия в моём доме — том самом доме, на который я пахала шесть лет.

Потом не выдержала.

— Мам, тебе придётся найти себе жильё.

— Вика, ты что? Куда мне идти? У меня нет своей квартиры, если ты забыла! Или мне к Николаю возвращаться?

— Снять квартиру. Ты работаешь, у тебя есть зарплата. Я тоже снимала. Помнишь, шесть лет назад? Когда мне было некуда идти?

Она молчала, и я видела, как меняется её лицо. Обида, потом злость, потом снова обида.

— Я дам тебе две недели. Найди квартиру, переезжай. Больше терпеть не буду.

Она рыдала. Говорила, что я бессердечная, что она всю жизнь на меня положила, что родная дочь выбрасывает её на улицу. Я слушала и молчала. Внутри было пусто и спокойно. Я столько раз прокручивала в голове эти слова — «всю жизнь на меня положила» — и каждый раз спотыкалась. Какую жизнь? На что положила? На то, чтобы оставить меня с грудным ребёнком ради мужа, который так её не устраивает теперь? 

Она же могла бросить своего мужа, на которого вечно жаловалась. Мы могли бы вместе снять квартиру, и справились бы гораздо проще. Но нет, я кувыркалась одна. 

Мама развелась не потому, что устала от Николая. Она устала от него и десять лет назад, и пять, и год. Но терпела, потому что идти было некуда. А тут появилась квартира. Моя квартира. И мама решила, что теперь есть куда.

Если бы не моя ипотека, она бы и дальше жила с Николаем. Жаловалась бы, страдала, но жила. Потому что это удобно — терпеть, но иметь крышу над головой. Гораздо удобнее, чем работать на две ставки, откладывать каждую копейку, отказывать себе во всём.

Через две недели мама съехала. Сняла комнату в коммуналке, сказала, что никогда меня не простит. Может быть. Но Полина теперь спит в своей комнате, делает уроки за своим столом. А я сижу на своей кухне и пью чай из своей чашки.

Полина иногда спрашивает, почему бабушка не приходит в гости. Я говорю — потому что у бабушки своя жизнь, а у нас своя. Может, когда-нибудь объясню подробнее. Когда вырастет. Когда сама поймёт, что значит строить жизнь с нуля и защищать то, что построила.

А пока мы просто живём. В своей маленькой двушке, со смешной планировкой и видом на парк. И это самое важное слово — своей. Нашей. Заработанной. Заслуженной.

Той, которую никто у нас не отнимет.