Была для родителей невидимкой, пока не стала успешной

Я не могу сказать, что у меня было плохое детство. Было самое обычное — с велосипедами во дворе, с ободранными коленками, с бабушкиными пирожками на выходных. Костя, мой старший брат, учил меня кататься на роликах, когда мне было шесть. Ему тогда было тринадцать, и он казался мне невероятно взрослым и крутым. Мама одинаково целовала нас перед сном. Папа одинаково ругал за двойки. Всё было нормально.

Потом Костя вырос.

Нет, я понимаю, это звучит глупо — все вырастают. Но когда мне было четырнадцать, а ему двадцать один, он устроился в какую-то IT-компанию. Сначала просто программистом, потом быстро пошёл вверх. К двадцати пяти он уже руководил отделом и зарабатывал больше, чем наши родители вместе взятые.

И вот тут что-то сломалось.

Я хорошо помню тот момент, когда впервые это почувствовала. Мне было шестнадцать, я готовилась к ЕГЭ, нервничала страшно. Пришла на кухню рассказать маме, что написала пробник на восемьдесят баллов — для меня это был прорыв, я месяц готовилась. Мама разговаривала по телефону с Костей. Я подождала. Она положила трубку и сказала:

— Костя квартиру присмотрел в новостройке. Двухкомнатную. Представляешь, сам, без ипотеки почти.

— Мам, я хотела сказать, пробник написала хорошо...

— Да-да, молодец. А Костя говорит, там ещё и паркинг подземный.

Она даже не спросила, сколько баллов. Просто не услышала.

Я убедила себя тогда, что это случайность. Что мама просто была увлечена разговором. Бывает. Но случайности стали складываться в систему. На семейных ужинах говорили о Костиных успехах, о его проектах, о его планах. Если я пыталась что-то рассказать о себе, меня слушали вполуха.

— Маша, ну что ты опять со своей филологией, — морщился папа. — Вот Костя — это да, это профессия.

Я поступила на журфак. Красный диплом. Родители приехали на вручение, но половину церемонии мама переписывалась с Костей — у него что-то случилось на работе, какой-то кризис. После торжественной части мы поехали не в ресторан, как я мечтала, а домой. Костя был занят, а без него какой праздник?

Я устроилась работать в маленькое издательство. Зарплата была смешная — тридцать тысяч в Москве. Снимала комнату в коммуналке, экономила на всём. Родители звонили редко, в основном чтобы спросить, когда приеду на дачу — грядки сами себя не прополют. Костя на дачу не ездил. У него дела.

Однажды я приехала на мамин день рождения. Костя подарил ей путёвку в Турцию. Я — книгу, которую сама перевела от начала до конца, первую в своей жизни. На форзаце написала посвящение. Мама сказала «спасибо» и отложила книгу на подоконник. К путёвке вернулась раз пять за вечер.

— Костя, это же пять звёзд! Ты с ума сошёл на нас тратиться!

«На нас» — это на неё и папу. Я не была включена в это «нас».

Потом был разговор, который я запомнила дословно. Мы с мамой мыли посуду после ужина, и она вдруг сказала:

— Маша, ну когда ты уже возьмёшься за ум? Двадцать пять лет, живёшь в какой-то дыре, зарабатываешь копейки. Вон Костя в твоём возрасте уже машину купил.

— Мам, я работаю. Я стараюсь.

— Стараться мало. Надо результат показывать. А ты всё в своих книжках возишься. Кому они нужны?

Я не плакала. Уже научилась не плакать.

На брата я обиды не держала никогда, он не давал поводов. Костя — хороший брат. Он не виноват, что родители сделали его мерилом успеха. Он иногда подкидывал мне денег, когда узнавал, что совсем туго. Он не задирал нос и не хвастался. Просто жил свою жизнь. Но рядом с ним я всегда была тенью, недоделанной версией, черновиком, который не довели до ума.

Перелом случился три года назад. Одна из книг, которые я переводила, неожиданно выстрелила. Потом ещё одна. Меня заметили, стали приглашать на крупные проекты. Я перешла в другое издательство, потом начала работать напрямую с авторами. Открыла своё маленькое агентство. Доходы выросли раз в десять за два года.

Первый звонок от мамы, который был не про грядки, случился, когда она узнала, что я купила квартиру.

— Машенька, доченька! Что же ты не рассказывала, что так хорошо дела идут?

Машенька. Я не слышала это обращение лет десять.

Дальше — как по учебнику. Звонки каждую неделю. Расспросы о делах. Приглашения на ужины. Папа стал интересоваться моей работой, просить объяснить, чем я занимаюсь.

— Так ты, получается, своё дело ведёшь? Это ж надо, дочь — бизнесвумен!

В его голосе была гордость. Та самая гордость, которую я так хотела услышать в шестнадцать, в двадцать, в двадцать пять. Теперь она звучала как фальшивая нота.

Прошлым летом родители позвали нас с Костей на дачу. Просто так, не грядки полоть — пожарить шашлыки, посидеть, поговорить. Мы сидели на веранде, и мама вдруг сказала:

— Какие у меня дети прекрасные. Оба такие успешные, самостоятельные. Мы с папой так вами гордимся.

Я посмотрела на Костю. Он поймал мой взгляд и чуть заметно пожал плечами. Кажется, понял.

Потом, когда родители ушли спать, мы с ним остались на веранде. Я не выдержала:

— Кость, ты помнишь, какой я была раньше? Ну, в их глазах?

Он помолчал, потом сказал:

— Помню. Мне было неловко, Маш. Я пытался пару раз с ними поговорить. Они не слышали.

— Почему так?

— Не знаю. Они так устроены. Любят тех, кем можно гордиться перед остальной роднёй.

Он не пытался их оправдать. За это я была ему благодарна.

Сейчас мне тридцать четыре. Я успешна, независима, востребована. Родители меня любят — или то, что они считают любовью. Звонят, пишут, зовут в гости. Интересуются моим мнением. Хвастаются мной перед знакомыми.

А я всё никак не могу отделаться от одной мысли.

Что будет, если всё рухнет? Если мой бизнес прогорит, если я снова буду зарабатывать тридцать тысяч и перестану быть предметом для гордости? Куда денется эта любовь? Снова спрячется за критикой и сравнениями с Костей?

Я знаю ответ. И от этого знания становится тошно.

Нет, я не злюсь на родителей. Они не плохие люди. Они выросли в мире, где ценность человека измеряется его достижениями и деньгами. Они не умеют иначе. Может быть, их так же растили — любили за пятёрки и грамоты, игнорировали за провалы.

Но я не могу до конца поверить в их любовь. Не могу расслабиться, принять как данность. Потому что я помню те годы, когда была невидимкой. Когда мои слова не имели веса. Когда любая моя радость меркла рядом с Костиными успехами.

И теперь, когда мама звонит и тёплым голосом спрашивает, как у меня дела, я отвечаю и улыбаюсь. Но где-то глубоко внутри маленькая шестнадцатилетняя я всё ещё стоит с пробником на восемьдесят баллов и ждёт, когда её услышат.