Дочь два года жалуется на мужа, но ничего не меняет. На любое моё предложение у неё отговорки

Я смотрю на фотографию на стене — там мы с Аней, ей лет восемь. Худенькая, с косичками, в платье, которое я сшила сама из старой занавески. Денег тогда не было совсем, но мы справлялись. Мы всегда справлялись.

Когда я уходила от Витьки, Ане было шесть. Она всё помнит. Помнит, как он приходил пьяный и орал на нас обеих. Помнит, как я прятала её в шкаф, когда он особенно расходился. Помнит битую посуду и синяки, которые я маскировала тональным кремом перед работой. Я долго терпела, всё надеялась, что образумится. Но он только хуже становился — сначала пил по выходным, потом после работы, а потом и работу потерял. Когда начал выносить вещи из дома, чтобы пропить, я поняла: или сейчас, или никогда.

Собрала два чемодана, взяла дочь за руку — и ушла. В никуда. В съёмную комнату в коммуналке на окраине города. Работала на заводе в две смены, брала подработки — то уборка, то шитьё на заказ, то торговля на рынке по воскресеньям. Спала по четыре часа. Руки были красные, потрескавшиеся от химии и холодной воды. Но я ни разу не пожалела, что ушла.

Потому что каждый вечер, когда я возвращалась домой, меня встречала моя девочка. И в доме было тихо. Никто не орал, не бил посуду, не пугал ребёнка. Мы ели макароны с растительным маслом и были счастливы. Это дорогого стоит — тишина и покой.

Аня выросла умницей. Закончила техникум, устроилась на хорошую работу. А потом появился Слава. Высокий, спокойный, с добрыми глазами. Не пьёт, не курит, работает. Я смотрела на него и думала: слава богу, моей дочери не придётся пережить то, что пережила я. Она будет счастлива.

На свадьбе я плакала от радости. Когда родился Ромка — плакала снова. Внук, здоровенький, крепкий мальчишка. Казалось, всё сложилось как надо. Все мои труды, все бессонные ночи, все лишения — всё было не зря. Дочь устроена, счастлива, любима.

Только вот счастье куда-то делось.

Первый звоночек прозвенел, когда Ромке было месяцев восемь. Аня позвонила вечером, голос усталый, надрывный.

— Мам, я больше не могу.

— Что случилось?

— Слава опять. Пришёл с работы и сразу к телевизору. Я целый день с ребёнком, сил нет, а он даже ужин разогреть не может. Говорю ему: помоги хоть Ромку искупать. А он: я устал, завтра. И так каждый день.

Я тогда успокоила её. Сказала, что первый год с ребёнком — самый тяжёлый. Что надо потерпеть, привыкнуть, притереться друг к другу. Что у всех так бывает.

Но звонки не прекращались. Они становились чаще и длиннее. Слава мало зарабатывает. Слава придирается к её готовке. Слава не даёт денег на себя. Слава критикует, как она воспитывает ребёнка. Слава довёл её до истерики.

Каждый раз я слушала. Сочувствовала. Предлагала поговорить с ним, объяснить, найти компромисс. Аня говорила, что бесполезно, что он не слышит, что ему на неё наплевать.

Ромке исполнилось полтора года, когда я впервые сказала то, что думала.

— Аня, если всё так плохо — разводись.

Повисла пауза. Я слышала, как она дышит в трубку.

— Мам, ты что? Как я разведусь? На что я буду жить? Где? А Ромка?

— Поживёшь первое время у меня. Ромку отдашь в садик, ему уже можно. Выйдешь на работу. Постепенно встанешь на ноги.

— Легко тебе говорить! Ты не понимаешь, как сейчас всё сложно. Квартиры дорогие, зарплаты маленькие. И потом, а как же Ромка без отца?

Я чуть не рассмеялась горько.Легко мне говорить, да, я-то жизни не видел! Да и отца у внука никто не отнимает, развод это про другое. Но промолчала. Не хотела давить.

Прошло ещё полгода. Жалобы продолжались. Я уже знала их наизусть: Слава такой, Слава сякой, жизни нет, сил нет, ничего не хочется. Каждый раз я предлагала решения. Каждый раз Аня находила причины, почему это не подойдёт.

Жить у меня? Тесно, Ромке нужна своя комната. Устроиться на работу? А кто будет ребёнка забирать из садика, если она на полный день? Подать на алименты? Слава будет платить копейки, это ничего не изменит. Сходить к семейному психологу? Это дорого и бесполезно, Слава не согласится.

На каждый вариант — отговорка. На каждое решение — новая проблема.

Последний разговор случился две недели назад. Аня приехала ко мне с Ромкой, красивым кареглазым мальчишкой, который уже вовсю бегает и болтает. Ромка играл на полу с машинками, а мы сидели на кухне. И Аня снова завела свою песню. Слово в слово то же, что я слышала десятки раз.

Я не выдержала.

— Аня, скажи мне честно: чего ты от меня хочешь?

Она посмотрела на меня удивлённо.

— В смысле?

— В прямом. Я предлагала тебе переехать ко мне — ты отказалась. Предлагала помочь с садиком — ты нашла отговорку. Предлагала развестись — ты не хочешь. Предлагала поговорить со Славой — ты сказала, что бесполезно. Так чего ты хочешь? Чтобы я что сделала?

Аня молчала, теребя край скатерти.

— Или ты просто хочешь поплакаться? Чтобы я тебя пожалела и сказала, какой Слава плохой, а ты — бедная-несчастная?

Вот тут она вспыхнула. Глаза заблестели от слёз — уже злых, обиженных.

— Значит, тебе просто плевать на меня. Я так и знала. Тебе лишь бы отмахнуться.

— Аня, мне не плевать. Я два года слушаю одно и то же. Я предлагаю решения — ты их отвергаешь. Я готова помочь — ты не хочешь помощи. Так что мне делать? Сидеть и кивать, какая ты несчастная? Это тебе поможет?

Она встала, взяла Ромку на руки.

— Я думала, хоть ты меня поймёшь. Ты же сама через это прошла.

— Вот именно, что прошла. Я не сидела и не жаловалась годами. Я взяла тебя и ушла. Потому что решила, что так будет лучше. А ты — ты сама не знаешь, чего хочешь.

Она уехала, не попрощавшись. С тех пор не звонит. Не пишет. Ромку я две недели не видела.

Мне больно? Конечно больно. Это моя дочь, моя кровь. Я хочу, чтобы она была счастлива. Но я не могу хотеть этого за неё. Я не могу прожить её жизнь.

Знаете, что самое страшное? Я иногда думаю: может, Аня привыкла к этому. К жалобам, к роли жертвы. Может, ей удобнее страдать и получать сочувствие, чем что-то менять. Менять — это страшно. Менять — это брать ответственность. А жаловаться — безопасно. Всегда есть плохой муж, всегда есть мать, которая «не понимает».

Я не жалею о своих словах. Да, можно было мягче. Да, можно было промолчать и покивать. Но я устала. Устала быть жилеткой для слёз, которые ничего не меняют.

Когда-то я работала на трёх работах, чтобы моя дочь не нуждалась. Я ночами шила ей платья к утренникам. Я откладывала со своего обеда, чтобы купить ей новые туфли в школу. Я сделала всё, чтобы она выросла сильной и самостоятельной.

И она выросла. Умная, красивая, способная. Но где-то по дороге потеряла что-то важное — веру в себя, что ли. Способность принимать решения. Готовность отвечать за свою жизнь.

Мне шестьдесят два года. У меня больные ноги и пенсия в двадцать тысяч. Но если завтра Аня позвонит и скажет: «Мама, я ухожу от него, забери нас» — я без раздумий освобожу комнату, куплю раскладушку, устроюсь на подработку. Сделаю всё.

Но пока она сама не решит — я бессильна.