Невестка жадничает для моей дочки, а мне обидно

Когда я узнала, что беременна, сначала позвонила маме. Потом — брату Мише. Мы всегда были близки: разница в четыре года, общие друзья, похожие взгляды на жизнь. Миша обрадовался искренне, кричал в трубку: «Наконец-то! Сонька будет не одна!»

Сонька — это его дочь, моя племянница. Ей тогда было четыре с половиной года.

Первые месяцы беременности пролетели в эйфории. Мы с мужем Костей ходили на УЗИ, выбирали имена, листали каталоги детских товаров. И вот тут начались первые подсчёты.

Коляска — от шестидесяти тысяч за приличную. Кроватка — тридцать. Автокресло — двадцать пять. Комод с пеленальным столиком — ещё пятнадцать. Одежда, бельё, конверты, бутылочки... Я открыла калькулятор и ужаснулась: базовый набор для новорождённого тянул на четверть миллиона.

Мы не бедствовали, но и лишних денег не водилось. Ипотека, кредит за машину, съёмная квартира — стандартный набор молодой семьи. Я ушла в декрет, доходы упали. Костя работал за двоих, но чудес не бывает.

И тогда я вспомнила про Мишу и Лену.

Лена — жена брата, моя невестка. Когда родилась Сонечка, они с Мишей покупали всё лучшее. Коляска шведская, кроватка из массива бука, одежда из органического хлопка — я помню, как Лена показывала покупки, сияя от счастья. «Мы же один раз живём, — говорила она. — Для ребёнка — только лучшее».

Соне сейчас пять. Она давно выросла из коляски, из кроватки, из крошечных боди и комбинезонов. И всё это — я точно знала — лежит у них в кладовке. Лена хвасталась, что сохранила каждую вещь: «Вдруг второго родим, всё пригодится».

Второго они так и не родили. А вещи лежат.

Я ждала, что Лена сама предложит. Ну логично же: родная племянница, девочка, всё подойдёт по размеру и сезону. Зачем добру пропадать? Я бы на её месте первая позвонила: «Приезжай, забирай, что нужно».

Но Лена молчала.

Шли недели. Я намекала — сначала тонко, потом прозрачнее:

— Лен, а вы коляску так и храните? Не продали?

— Храним, — кивала она. — Места, конечно, занимает уйму, но выбросить жалко.

Выбросить жалко. А отдать родственникам — не жалко?

— А кроватка? Сонечка же давно в большой кровати спит.

— Кроватка в кладовке. Разобрали, упаковали. Там ещё матрас ортопедический, почти не использовали, Соня с нами в итоге спала первый год.

Матрас почти не использовали. Коляска в идеале, Лена гуляла аккуратно. Одежда — вообще часть с бирками, Сонька росла быстрее, чем бабушки дарили.

Я ждала волшебного «забирай». Не дождалась.

За два месяца до родов я решила спросить прямо. Мы сидели у мамы на семейном обеде, Лена показывала фото с отпуска. Я выбрала момент:

— Лен, слушай, у меня к тебе просьба. Может, одолжишь нам коляску? Вы же всё равно не пользуетесь. А мы бы потом вернули, или я куплю, когда финансы позволят.

Повисла пауза. Миша посмотрел на жену, Лена улыбнулась — как-то неловко.

— Ань, я бы рада, но... Мы думаем всё-таки о втором. И если вдруг получится — понадобится.

Пять лет они «думают о втором». Пять лет коляска пылится в кладовке. Но мне — родной сестре мужа — нельзя.

— А одежда? Хотя бы на первое время? Сонечкины боди, комбинезоны? Я верну, постираю и верну.

— Одежду я... — Лена замялась. — Я часть уже обещала подруге. У неё тоже девочка скоро.

У подруги — можно. У сестры мужа — нельзя.

Я замолчала. Мама попыталась сгладить:

— Лена, ну может, хоть что-то? Аньке же тяжело, ипотека...

— Ольга Владимировна, я правда рада бы помочь. Но вещи все обещаны или нужны. Извините.

Миша молчал. Смотрел в тарелку, ковырял вилкой салат. Не вступился, не поддержал ни меня, ни жену. Просто отстранился.

Обед закончился быстро. Мы с Костей ехали домой молча. Потом он сказал:

— Знаешь, это её вещи. Имеет право.

— Право — имеет. А по-человечески?

Он пожал плечами. Я отвернулась к окну.

Следующие недели я накручивала себя. Подсчитывала в голове стоимость того, что пылится в их кладовке. Коляска — сто двадцать тысяч новая, сейчас бы и за половину ушла. Кроватка с матрасом — полсотни. Одежда — я даже боялась считать, там только комбинезонов было штук двадцать, каждый по три-пять тысяч.

Полмиллиона. Минимум. Лежит мёртвым грузом, ждёт гипотетического второго ребёнка, которого пять лет не могут зачать — или не хотят.

Я злилась. На Лену — за жадность. На Мишу — за молчание. На себя — за то, что вообще попросила и получила унизительный отказ.

Родила я в июне. Девочка, три двести, назвали Полиной. Коляску купили бюджетную, китайскую — на распродаже, двадцать тысяч. Кроватку взяли с рук, почти новую, хозяйка отдала за пять. Одежду надарили подруги и коллеги — люди, не связанные со мной кровными узами, оказались щедрее родни.

Лена приехала знакомиться с племянницей через неделю. Привезла плюшевого медведя размером с саму Полину и открытку. Сюсюкала, фотографировала, выкладывала в соцсети с подписью «Моя племяшка».

Я смотрела на неё и думала: тебе не стыдно?

Она листала ленту с фотографиями и вдруг сказала:

— Какая милая кроватка! Где брали?

— С рук. 

— А, ну да... — она замялась. — Главное — функциональная, правда?

Функциональная. Не итальянский бук, как у Сонечки, но функциональная.

Мне хотелось высказать всё. Про шкаф с вещами, про «подруге обещано», про полмиллиона, которые она предпочла оставить в кладовке, чем помочь семье. Но рядом спала Полина, и я промолчала.

Месяц назад мама рассказала: Лена продала коляску. Ту самую, которая «вдруг пригодится». Выставила на сайте за шестьдесят тысяч, забрали через два дня.

— А нам — нельзя было, — сказала я.

— Аня, не начинай, — вздохнула мама.

Но я уже завелась:

— Почему? Почему чужим людям за деньги — можно, а родственникам бесплатно — нельзя? Мы что ей сделали?

Мама помолчала. Потом сказала:

— Я спрашивала у Миши. Он говорит — Лена не хотела, чтобы вы чувствовали себя обязанными.

Обязанными. Вот оно что.

— Мам, мы бы не чувствовали. Это же семья. Нормально — помогать друг другу.

— Я знаю. Но Лена... Она другая. Она выросла иначе. Для неё вещи — это... статус. Отдать кому-то — значит признать, что у того человека меньше. Она не хотела тебя унижать.

Унижать. Отказом и враньём про подруг — не унизила. А помощью — унизила бы.

Я не понимаю эту логику. Наверное, никогда не пойму.

Полине скоро полгода. Она улыбается, гулит, тянется к погремушкам. Носит одежду с чужих детей — и я не вижу в этом ничего стыдного. Спит в кроватке с рук — и спит прекрасно.

С Леной мы общаемся ровно. Поздравления на праздники, редкие встречи у мамы. Я не высказала ей ничего — и уже не выскажу. Смысл? Это её выбор. Не мой.