Дочь решила развестись с мужем из-за его лайков

Уже две недели Света живёт у меня. Спит в своей старой комнате, которую я давно превратила в гостевую, ходит по квартире в том же халате, что носила ещё студенткой, и смотрит сериалы до трёх ночи. Как будто ей снова восемнадцать. Как будто её взрослая и самостоятельная жизнь просто приснились.

Света всегда была взбалмошной, категоричной, острой на язык. В детстве это даже умиляло — боевая девочка, не даст себя в обиду. В школе уже начались проблемы: то с учительницей поругается, то с подружками разойдётся навсегда (правда, через неделю мирились). Я говорила себе: перерастёт. Подростковый возраст, гормоны, всё такое. В двадцать лет я думала: вот поработает, жизнь обтешет. В двадцать пять надеялась, что любовь изменит. Теперь ей тридцать, и я больше не знаю, на что надеяться.

Удивительно, что её вообще взяли замуж. Я это не со зла говорю — я мать, я люблю свою дочь. Но я же вижу, какая она. Руслан, видимо, тоже видел, но почему-то решил, что справится. Или влюбился так, что ослеп. Бывает. Мой покойный муж тоже был из таких — видел во мне то, чего, может, и не было. Только мы прожили вместе тридцать два года, а эти не продержались и года.

Хотя нет, вру. Год продержались. Год и три месяца. Но ссорились — каждый месяц. Я знаю, потому что Света звонила. Иногда в слезах, иногда в ярости, иногда просто «мам, ну ты представляешь, что он сказал?!». Я представляла. Я всегда представляла обе стороны, хотя дочери этого не говорила. Зачем? Она всё равно не услышит.

Две недели назад она появилась на пороге с двумя чемоданами и рюкзаком. Ноябрьский вечер, мокрый снег, а она стоит — в лёгкой куртке, с красными глазами, губы поджаты.

— Мы разводимся, — сказала она вместо «здравствуй».

Я молча посторонилась, впуская её в квартиру. Чемоданы грохнули об пол. Света стянула сапоги, прошла на кухню, села на табуретку и разрыдалась. Я поставила чайник. Что ещё делать? Сначала чай, потом разговоры.

Когда она немного успокоилась, я спросила осторожно:

— Что случилось?

И тут началось. Лайки. Какие-то лайки. Я сначала вообще не поняла, о чём речь. Думала — что-то серьёзное. Измена, деньги, может, руку поднял (упаси господи). А тут — лайки. Руслан, оказывается, ставил какие-то сердечки каким-то женщинам в интернете. То ли бывшим одноклассницам, то ли коллегам, то ли просто незнакомым красивым девушкам — я так и не разобралась. Для Светы разницы нет. Для неё всё очевидно: сегодня лайки, завтра переписки, послезавтра измена.

— Ты понимаешь? — горячилась она. — Это же неуважение! Он показывает, что ему другие нравятся! Зачем тогда женился?!

Я пыталась возражать. Говорила, что нельзя же так, из-за лайков, это же мелочь. Что у неё нет никаких доказательств реальной измены. Что Руслан — нормальный мужик, работает, не пьёт, домой приходит вовремя, её любит.

— Ты его защищаешь?! — взвилась Света. — Ты моя мать или его?!

Я замолчала. Спорить бесполезно. Когда она в таком состоянии, любые слова — бензин на костёр.

Руслан приехал на следующий день. Позвонил в домофон, я открыла. Он стоял в подъезде — уставший, осунувшийся, с букетом каких-то жёлтых цветов. Хризантемы, кажется.

— Здравствуйте, Тамара Ивановна. Света дома?

— Дома.

— Можно с ней поговорить?

Я позвала дочь. Она вышла в коридор, увидела мужа — и лицо сразу окаменело. Скрестила руки на груди. Боевая стойка.

— Чего тебе?

— Свет, давай поговорим. Нормально. Как взрослые люди.

— О чём? Ты и так всё сказал своими лайками.

— Да при чём тут лайки?! — не выдержал он. — Это же ерунда! Ты из-за ерунды ушла!

— Для тебя ерунда. А для меня — нет.

— Тогда объясни! Я правда не понимаю!

Они проговорили полчаса. Вернее, проспорили. Я сидела в комнате, делала вид, что читаю, а сама слышала каждое слово через тонкую стену. Руслан пытался объяснить, что ничего не имел в виду, что это просто привычка, что он вообще не думал об этом. Света требовала извинений. Он извинялся. Она говорила, что не верит. Он спрашивал, как доказать. Она отвечала, что никак, что доверие разрушено.

Круг замыкался. Они повторяли одно и то же разными словами. В конце концов Руслан ушёл — без неё. Цветы остались лежать на тумбочке в прихожей. 

Он приезжал ещё раз, через три дня. Результат тот же. Разве что разговор был короче и тише. Не ссора — просто два человека, которые говорят на разных языках. Когда дверь за ним закрылась, я видела его через окно кухни. Он сел в машину, но не уехал сразу. Минут пять просто сидел, уронив голову на руль. Потом достал телефон, позвонил кому-то, поговорил. Может, матери своей. Может, другу. Потом уехал.

Третий раз он не приезжал. Не звонил тоже. Света каждый вечер проверяет телефон — думает, я не вижу, но я вижу. Проверяет и злится. Не знаю, чего ждёт. Может, что он будет умолять. Может, что сам во всём признается. В чём — непонятно. В лайках он уже признался. Чего ещё?

Вчера я не выдержала. Мы ужинали, она ковыряла ложкой в тарелке без аппетита. Молчали. И я вдруг сказала:

— Свет, ты уверена, что поступаешь правильно?

— В смысле?

— Ну, с разводом. Может, не стоит рубить сгоряча?

— Мам, — она посмотрела на меня как на ребёнка, — это не сгоряча. Я всё обдумала. Если он сейчас так, то что будет дальше? 

— А как «так»? Что конкретно он сделал?

— Аппетит пропал, пойду в комнату, - дочь встала и ушла из кухни.

Я вздохнула. Тут я уже ничего не сделаю. Я своё отжила, свои ошибки сделала. С мужем мы тоже ссорились, было всякое. Просто тогда не было интернета, не было этих лайков. Были другие поводы. Однажды я три дня с ним не разговаривала, потому что он на юбилее танцевал с Зиночкой из планового отдела. Глупо? Конечно. Но тогда казалось — конец света.

Разница в том, что я не ушла. Переждала, отболело, забылось. А Света — ушла. И теперь сидит тут, в старом халате, и не знает, что делать дальше.

Руслан уже не горит желанием её возвращать — это я вижу по всему. Устал. Махнул рукой. Может, даже рад, что отмучился. Найдёт себе другую, поспокойнее. А Света? Что будет с ней?

Тридцать лет. Разведёнка. С характером, который не всякий выдержит. Да и сама себя не выдерживает — это я вижу по глазам, по тому, как она плачет по ночам, думая, что я сплю. Плачет и злится. На него, на себя, на весь мир.

Я не знаю, как ей помочь. Не знаю, что сказать. Она моя дочь, и я люблю её — любую. Но смотреть на это больно. Смотреть, как она сама себе роет яму, и не иметь возможность что-то изменить.