Мать явилась за помощью - она её получила, ту, которую заслужила

Есть такая фраза — «кровь не водица». Её обычно произносят с придыханием, как будто она что-то объясняет и оправдывает. Как будто общие гены автоматически делают людей семьёй. Я долго пыталась в это верить. Потом перестала.

Мне было шесть, когда я впервые услышала про детский дом. Я что-то разбила — кажется, чашку. Обычную белую чашку с отколотым краем. Мать тогда схватила меня за плечо так, что остались синяки, и прошипела: «Ещё раз — сдам тебя в детский дом, поняла? Там таких быстро учат вести себя нормально». Я не плакала. Уже тогда научилась не плакать.

Потом эта угроза стала фоном моего детства. Получила тройку — детский дом. Пришла домой в грязных колготках — детский дом. Попросила денег на экскурсию с классом — «а ты что, думаешь, я тебя обязана содержать? Скажи спасибо, что вообще кормлю».

Я говорила «спасибо». Я всегда говорила «спасибо».

Мать работала бухгалтером на заводе. Зарплата была небольшая, но стабильная. Денег хватало — я это понимала даже ребёнком. Хватало на её сигареты, на её журналы, на её посиделки с подругами. На меня — нет. На меня всегда «нет».

Одежду я донашивала за соседскими детьми. В школу ходила с тетрадками, которые выпрашивала у учительницы — та, кажется, всё понимала, но молчала. Тогда это было нормой. Никто не лез в чужие семьи.

В пятнадцать я устроилась на свою первую подработку — раздавала листовки у метро. Платили копейки, но это были мои копейки. Мать, узнав, потребовала половину «за жильё и еду». Я отдала. А что мне оставалось?

В семнадцать, когда я готовилась к выпускным экзаменам, она сказала мне ту фразу, которую я запомнила навсегда. Слово в слово.

— Вот закончишь школу — и вали отсюда. Хватит на моей шее сидеть.

Я посмотрела на неё тогда и впервые не почувствовала ничего. Совсем ничего. Как будто внутри что-то выключили.

— Хорошо, — ответила я. — Уйду.

Она, кажется, не поверила. Думала, я приползу обратно, буду умолять. Они все так думают — те, кто годами унижает. Им кажется, что мир за порогом страшнее, чем то, что они творят дома.

Но мир за порогом оказался просто — другим.

Я поступила в университет в городе за тысячу километров от дома. Не потому что там был хороший вуз. Потому что там не было её. Первый год жила в общежитии, работала курьером, официанткой, расклейщицей объявлений. Спала по четыре часа. Ела что придётся. Не жаловалась — некому было.

Мать не звонила. Я — тоже. Это молчание было самым честным, что между нами когда-либо случалось.

За пятнадцать лет я получила два образования. Нашла работу, которую люблю. Стала тем специалистом, к которому приходят по рекомендациям и готовы ждать месяцами. Купила квартиру — свою, без ипотеки. Машину. Научилась путешествовать, готовить, выбирать хорошее вино. Научилась просыпаться без тревоги и засыпать без страха.

Я построила жизнь с нуля, голыми руками, без единой протянутой руки помощи.

И вот она стоит на моём пороге. Пятнадцать лет спустя. Постаревшая, сгорбленная, с потёртой сумкой на колёсиках и выражением лица, которое, видимо, должно изображать раскаяние.

— Яночка...

Яночка. Она ни разу в жизни так меня не называла.

— Как ты меня нашла? — спросила я вместо приветствия.

— Люди добрые помогли. Соседка твоя бывшая, Марина, она же в этих... в интернетах. Нашла тебя, говорит — ой, Яна-то ваша какая стала, успешная...

Я молча смотрела на неё и пыталась что-то почувствовать. Жалость? Гнев? Злорадство? Ничего. Та же пустота, что и пятнадцать лет назад.

Она заговорила быстро, сбивчиво. Про инвалидность — что-то с суставами, работать не может. Про квартиру — оказывается, умудрилась продать и прожить деньги. Про то, что идти некуда, жить негде, а я же дочь, я же должна...

«Должна». Это слово резануло.

— Проходи, — сказала я наконец. — Поговорим.

Не знаю, почему я её впустила. Может, хотела посмотреть ей в глаза и понять — изменилось ли что-то. Или просто нужно было время, чтобы переварить абсурдность происходящего.

Она вошла, и я сразу увидела этот взгляд. Оценивающий. Цепкий. Прошлась глазами по квартире, по мебели, по технике. И что-то в её лице изменилось — появилось выражение, которое я хорошо помнила. Хозяйское.

Уже на следующее утро она попыталась переставить мою посуду. «Неудобно же так, надо по-другому». Потом заявила, что телевизор стоит неправильно. Потом начала учить меня, как готовить.

— Стоп, — я поставила чашку на стол. — Давай проясним сразу.

— Что?

— Ты здесь гостья. Временная. Я найду тебе жильё — комнату или маленькую квартиру. Буду оплачивать. На этом — всё.

Её лицо поплыло. Растерянность, потом обида, потом — ах, этот взгляд я тоже помнила — злость.

— Яна, я же мать твоя! Я тебя родила, вырастила...

— Родила — да. Вырастила — нет. Я себя сама вырастила.

— Господи, ну что ты такое говоришь! Ну было тяжело, ну срывалась иногда, все так жили, время такое было...

— Время, — повторила я. — Знаешь, я очень долго думала, что дело во времени. Или во мне — что я какая-то не такая, что меня нельзя любить. Мне понадобились годы, чтобы понять: дело не во мне. И не во времени. Дело в тебе.

Она заплакала. Красиво так, как в кино — слёзы по щекам, дрожащие губы.

— Ты жестокая, Яна. Я же больная, мне некуда идти, а ты...

— А я тебя пустила. На порог пустила — женщину, которая пятнадцать лет назад сказала мне «вали отсюда». Которая всё моё детство грозила сдать в детдом. Которая называла обузой. Я тебя пустила — и это уже больше, чем ты заслуживаешь.

Она молчала. Слёзы, как я и думала, быстро высохли.

В интернете я нашла небольшую однокомнатную квартиру на окраине. Недорогую, но чистую. Позвонила хозяину, договорилась. Оплатила за полгода вперёд.

Мать переехала туда через неделю. Уезжала молча, с поджатыми губами. На прощание всё-таки не выдержала:

— Думаешь, тебе это зачтётся? Конуру сняла и выгнала родную мать!

Я устало прислонилась к дверному косяку.

— Я тебя не выгнала. Я тебе помогла — так, как считаю правильным. Квартиру буду оплачивать напрямую хозяину. Если заболеешь — оплачу лечение. Это всё, что я могу дать.

— А по-человечески? По-родственному?

— По-родственному — это когда есть родство. А у нас его нет. Ты сама постаралась.

Она ушла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Я села на диван и посмотрела в окно. Город за стеклом жил своей жизнью — машины, люди, огни. Мой город. Моя жизнь. Построенная с нуля.

У меня есть друзья, которые стали ближе любых родственников. Коллеги, которые верят в меня. Моя жизнь полна — теми, кто этого заслуживает.

Она этого не заслужила. И это не жестокость. Это справедливость.

Я выключила свет и легла спать. Завтра будет обычный день. Работа, встречи, планы. Всё, что я создала сама.

И это — единственное, что имеет значение.