Мой муж полез на крышу с молитвой и разводным ключом. Спустился он оттуда не сразу

Лёня — человек, которого невозможно остановить. Я поняла это ещё на третьем свидании, когда он полтора часа чинил кофемашину в кафе, куда мы пришли на ужин. 

Официантка плакала от счастья. Администратор предложил скидку. Лёня отказался, потому что «это было интересно». Вот с таким человеком я живу шестнадцатый год, и каждый дачный сезон у меня прибавляется седых волос.

Дача нам досталась от его родителей — добротный, но пожилой дом. Брёвна ещё крепкие, фундамент не плывёт, но мелочи копились годами: кран на кухне подтекал, проводка в бане вызывала у меня нервный тик, а крыша в одном месте пропускала воду так настойчиво, что мы там ведро поставили и уже дали ему имя. Ведро звали Аркадий.

В тот майский день мы приехали открывать сезон. Выгрузили рассаду, протёрли пыль, я поставила чайник. И тут Лёня сказал фразу, от которой у меня сжалось всё, что может сжиматься в организме:

— Надь, я в этом году всё сделаю сам. Крышу, проводку, кран, забор. Всё.

Я посмотрела на него. Лёня стоял в дверном проёме, подсвеченный майским солнцем, с разводным ключом в одной руке и кружкой чая в другой. Героический. Прекрасный. Абсолютно невменяемый.

— Лёнь, — сказала я осторожно, — давай хотя бы электрику Сан Санычу отдадим. Он же профессионал, у него допуск, у него инструмент...

— Сан Саныч берёт три тысячи за розетку. За розетку, Надя! Я что, розетку поставить не могу?

— Ты можешь. Вопрос — нужно ли.

— Нужно. Потому что деньги нужнее.

Спорить с Лёней, когда он в режиме «хозяин дома», — всё равно что объяснять коту, почему нельзя сидеть на клавиатуре. Он тебя слышит. Он тебя понимает. Ему всё равно.

Начал он с крана. Полдня лежал под раковиной, гремел, ругался шёпотом, потому что окна были открыты, а соседка Вера Ильинична слышит через два участка. К вечеру кран работал. Я была искренне удивлена и даже немножко горда. Лёня ходил по дому, как кот, поймавший воробья.

На второй день он взялся за забор. Три штакетины болтались, калитка скрипела так, что казалось, по ночам в неё ломятся привидения. К обеду забор стоял ровно. Калитка закрывалась бесшумно. Лёня посмотрел на меня с выражением лица «ну и кто тут говорил вызвать специалиста».

Я молчала. Потому что впереди была крыша.

Крыша — это то, с чего начинается каждый наш дачный скандал. Лёня уверен, что может всё. Я уверена, что он может упасть. И оба мы правы, но каждый по-своему.

Утром третьего дня он полез наверх. Лестница у нас алюминиевая, лёгкая, и Лёня каждый раз говорит, что она «абсолютно надёжная». При этом каждый раз она стоит под углом, от которого у меня подкашиваются ноги.

Я стояла внизу и держала лестницу. Лёня был наверху и стучал молотком. Солнце жарило. Комары гудели. Вера Ильинична смотрела на нас через забор с выражением лица человека, который смотрит финал сериала и уже знает, чем всё кончится.

— Лёнь, может, всё-таки позвоним кровельщику? У Маринки муж крышу делал, они нормального мужика нашли, недорого...

— Надя. Я. Справлюсь.

Он справлялся минут сорок. Потом я услышала звук, который не хочу слышать больше никогда в жизни, — глухой хруст и следом Лёнин голос, очень спокойный:

— Надь, не паникуй.

Когда мужчина говорит «не паникуй», значит, паниковать нужно было ещё вчера.

Он провалился ногой. Не насквозь, слава богу, — задержался на балке. Но нога ушла в дыру по колено, и Лёня сидел на крыше в позе, которую я бы назвала «полушпагат отчаяния». Встать не мог — боялся, что провалится дальше. Лежать не мог — наклон. Звал меня спокойным голосом, но я видела, как у него белеют костяшки пальцев на краю листа шифера.

Я полезла за ним. Не спрашивайте, как. Я сама боюсь высоты, но когда твой муж торчит из крыши, как морковка из грядки, страх куда-то девается. Помогла ему вытащить ногу. Колено он ободрал. Штаны порвал. Самооценку поцарапал.

Мы сели на крыше рядом. Я тяжело дышала. Он молчал. Внизу Вера Ильинична молча ушла к себе и вернулась с аптечкой, которую положила у лестницы и деликатно удалилась.

— Может, теперь позвоним? — спросила я.

Лёня посмотрел на дыру. Посмотрел на своё колено. Посмотрел на меня.

— Крышу — да. Крышу позвоним. Но электрику я сделаю сам.

— Лёня.

— Надя, электрика — это просто провода. Провода я понимаю. Крыша — это высота. Высота — это объективный фактор. А провода — нет.

Я прикрыла глаза. Посчитала до десяти. Открыла.

— Хорошо. Но если тебя хотя бы раз дёрнет током, мы вызываем Сан Саныча и ты платишь молча.

— Договорились.

Электрику он делал два дня. Я сидела с телефоном, на котором был набран номер Сан Саныча, и ждала. Лёня протянул новый провод в баню, поменял розетку на веранде, поставил выключатель в сенях. Его не дёрнуло ни разу. Я не знаю, как. Возможно, он заключил сделку с электричеством. Возможно, электричество просто его уважает.

Крышу приехал чинить нормальный мастер — Ринат, спокойный мужик с усами и собственными лесами. Сделал за день. Взял адекватно. Лёня стоял рядом, смотрел и комментировал. Ринат терпел. Я носила обоим чай.

Когда всё было готово, мы сидели на веранде. Лёня пил пиво и смотрел на крышу, как на бывшую, которая ушла к другому.

— Обидно, — сказал он. — Я бы сам мог. Если бы не та доска.

— Лёнь, — сказала я, — ты сам починил кран, забор, проводку. Ты молодец. Просто крыша — не твоя война.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Но в следующем году я сам делаю отмостку.

Я вздохнула и открыла себе пиво тоже.

Потому что следующий сезон будет. И Лёня будет. И разводной ключ будет. И я снова буду стоять внизу, держать лестницу, и думать о том, что любовь — это не только принять человека таким, какой он есть. Любовь — это иметь в телефоне номера всех специалистов области на тот случай, когда он наконец согласится, что не всё на свете нужно делать самому.