Мой сын не продолжил династию и родители как с цепи сорвались

Я родилась в семье, где мел и указка были почти семейными реликвиями. Мой дед преподавал физику в техникуме сорок лет. Бабушка учила детей русскому языку и литературе. Папа — учитель истории, мама — математик. Даже тётя Люда, мамина сестра, работала воспитателем в детском саду. Когда на семейных застольях кто-то спрашивал, кем я хочу стать, все улыбались ещё до моего ответа. Они знали. Я знала. Это было так же естественно, как дышать.

И знаете, я не помню ни капли сопротивления внутри себя. Никакого подросткового бунта против «семейной колеи». Мне правда нравилось. Я любила, когда мама проверяла тетради за кухонным столом, а я сидела рядом, делая вид, что читаю, но на самом деле наблюдая, как она аккуратно выводит красные галочки. Любила папины рассказы о том, как он объяснял Куликовскую битву так, что двоечник Петров впервые за год поднял руку. Любила запах школы — этот особенный запах мела, старых книг и чего-то неуловимо важного.

После школы я поступила в педагогический. Учёба пролетела как один длинный счастливый урок. На третьем курсе я встретила Андрея — он учился в аспирантуре на историческом факультете университета. Умный, увлечённый, с горящими глазами, когда говорил о своих исследованиях. Родители приняли его так, будто он всегда был частью нашей семьи.

— Наконец-то настоящий человек, — сказала мама после первого знакомства. — Не какой-нибудь менеджер или, прости господи, бизнесмен.

Папа одобрительно кивал. Мы поженились через год после моего выпуска. Я устроилась в школу, взяла первый класс. Андрей защитил кандидатскую, остался на кафедре. Мы были идеальной картинкой для моих родителей — молодая педагогическая семья, продолжение традиций.

Когда родился Виктор, счастью не было предела. Первый внук! Мама сразу начала мечтать вслух: «Вот вырастет, будет как дедушка — историю преподавать. Или как папа — в науку пойдёт». Папа покупал ему детские энциклопедии, когда Витя ещё и читать не умел. Они будто заранее расчертили его жизнь, как расписание уроков на неделю.

Но Виктор рос другим. Не плохим, не непослушным — просто другим. Он никогда не играл в школу, не рассаживал игрушки за воображаемые парты. Зато часами смотрел детективные сериалы, которые показывал ему дедушка, не подозревая, к чему это приведёт. Витя задавал странные вопросы: «А почему этого дядю посадили? А кто решает, виноват человек или нет? А можно доказать, что он не делал плохого?»

В школе он обожал обществознание, но не ту его часть, где про государственное устройство, а ту, где про права и законы. В девятом классе объявил, что хочет стать юристом. Я помню, как напряглась мама, когда услышала.

— Юристом? — переспросила она, будто он сказал что-то неприличное. — Ну, в университете есть юридический факультет. Можно потом преподавать право.

Виктор покачал головой:

— Нет, бабушка. Я хочу работать. По-настоящему. С живыми делами, с людьми. Следователем или прокурором.

Мама засмеялась, думая, что это подростковая блажь. Но блажь не проходила. Витя готовился к ЕГЭ по обществознанию, читал уголовный кодекс как приключенческий роман, смотрел судебные заседания в интернете. Когда он подал документы только на юридический, родители позвонили мне в тот же вечер.

— Ира, — голос мамы был холодным. — Ты в курсе, что твой сын творит?

— Мама, он подал документы. В хороший вуз.

— На юридический! Он мог бы...

— Он мог бы делать то, что хочет он, — перебила я, сама удивившись своей твёрдости.

Виктор поступил. Учился хорошо, прошёл практику в прокуратуре, загорелся ещё сильнее. Родители тем временем утешали себя мыслью об аспирантуре. «Вот выучится, — говорил папа, — поймёт, что наука — это совсем другой уровень. Пойдёт преподавать, станет доцентом».

Но после выпуска Витя пришёл к нам сияющий:

— Меня берут в прокуратуру! Не зря я к ним на практику ходил!

Андрей пожал ему руку, я обняла. А вечером позвонила мама.

— Значит, точно не преподавать?

— Мама, он счастлив. Разве это не главное?

Молчание в трубке было красноречивее любых слов.

С тех пор прошёл год, и я устала. Устала от постоянных разговоров, которые начинаются с невинного «как дела» и заканчиваются упрёками. Устала защищать сына от людей, которые должны его любить безусловно. Устала чувствовать себя виноватой в том, что мой ребёнок вырос самостоятельной личностью.

Родители ругаются с Виктором при каждой встрече. Семейные обеды превратились в поле боя. Папа давит авторитетом, мама — эмоциями.

— Ты предаёшь семью, — сказал папа на прошлой неделе. — Три поколения учителей, а ты?

— А я буду хорошим прокурором, — спокойно ответил Виктор. — И буду защищать закон. Это тоже важно.

— Важно? — папа стукнул ладонью по столу. — Да ты понимаешь, что такое традиция? Преемственность?

Виктор ушёл, не доев. Я побежала за ним, а вернувшись, услышала то, что меня добило окончательно.

— Раз так, — сказала мама, не глядя мне в глаза, — пусть не рассчитывает на наследство. Квартиру оставим внукам Люды. Они хоть понимают ценность семьи.

Я стояла в дверях и не могла поверить. Наследство? Шантаж? От моих родителей? От людей, которые всю жизнь учили детей добру, справедливости, уважению к личности?

— Мама, — голос мой дрожал, — ты серьёзно? Вы готовы отречься от внука из-за того, что он не стал учителем?

— Он сам сделал выбор, — отрезала она.

Я не осталась на чай.

Теперь я часто думаю об иронии происходящего. Мои родители — педагоги с многолетним стажем. Они учили сотни детей. Они наверняка видели, как по-разному устроены люди, как важно найти своё место, как губительно навязывать чужой путь. Они ставили пятёрки за самостоятельное мышление и хвалили за собственное мнение. Но когда дело коснулось их внука — все эти принципы будто испарились.

Я поддерживаю Виктора. Звоню ему каждый день, интересуюсь работой, радуюсь его успехам. Он недавно выиграл первое дело в суде, которое ему доверили вести самому. Глаза горели так, как никогда не горели бы у доски с указкой в руках. И я вижу: он на своём месте.

А родителям я сказала просто:

— Я люблю вас. Но я не позволю вам ломать моего сына. Ни давлением, ни шантажом. Хотите общаться — общайтесь нормально. Не хотите — это ваш выбор.

Они обиделись. Уже месяц звонят редко и разговаривают так, будто делают одолжение. Это больно. Мне почти пятьдесят, а я всё ещё хочу, чтобы мама сказала: «Ты всё делаешь правильно». Но, видимо, не дождусь.

Зато Виктор вчера прислал сообщение: «Мам, спасибо, что веришь в меня. Люблю».

И я подумала: значит, я всё-таки хороший учитель. Пусть не тот урок преподала, какой хотели мои родители. Но самый важный — точно.