Муж уже три года предлагает мне переехать на дачу, но я все никак не могу решиться

Славик впервые заговорил об этом в апреле, когда за окном шёл дождь, кот спал на подоконнике, а я доедала остывшую пиццу перед ноутбуком. Обычный вечер. Обычная среда. И вдруг он сел напротив, отложил телефон — а Славик никогда не откладывает телефон просто так — и сказал:

— Тамар, а давай на дачу. На всё лето. Прям целиком.

Я посмотрела на него поверх ноутбука. У Славика бывает такое выражение лица — мечтательное, чуть виноватое, как у ребёнка, который просит собаку и заранее знает, что мама скажет «посмотрим». 

Дача у нас — точнее, у его тётки Риммы, которая живёт в Краснодаре и появляется раз в пятилетку — в Тверской области. Бревенчатый дом, участок двенадцать соток, лес за забором, речка в пятнадцати минутах. 

Мы ездили туда по выходным и на майские. Мне нравилось. Тишина, костёр, утром туман стелется над травой, вечером звёзды такие, каких в Москве не бывает. Но одно дело — приехать на два дня с сумкой шашлыка. Другое — переехать на три месяца.

— Удалёнка. Мы оба на удалёнке. Интернет я проведу, Витёк из соседней деревни антенну ставит, безлимит, он говорит — летает.

— Витёк из деревни говорит «летает» про интернет, который ловит через спутниковую тарелку размером с бочку.

— Тамар.

— Славик.

Мы посмотрели друг на друга. Кот зевнул. Дождь шёл. Разговор завис, как тот самый деревенский интернет.

Проблема в том, что Славик не просто хотел на дачу. Славик хотел другой жизни. Он устал. Я это видела, но не знала, как об этом говорить.

Ему сорок два, он тимлид в айтишной компании, у него каждый день созвоны с девяти до семи, по вечерам он сидит с пустыми глазами и листает телефон, утром встаёт с таким лицом, будто и не ложился. Дача для него — это не грядки. Это выход. Форточка. Возможность проснуться и услышать не сигнализацию во дворе, а кукушку.

Потому что моя работа — не просто ноутбук. Я графический дизайнер, у меня студия, два постоянных клиента, которые любят встречаться лично, и начальница Эвелина, которая считает, что удалёнка — это «несерьёзно» и может в любой момент позвать в офис. 

А Славик предлагает этот конструктор разобрать и собрать заново. В лесу. С кукушкой.

Мы вернулись к разговору в мае. Он скинул мне ссылку на модем, который «точно тянет». Показал фотографии участка — он ездил туда один на выходные, подлатал крыльцо, вкрутил новые лампочки. Дом на фотографиях выглядел хорошо. Уютно. Как в кино про побег из города, где герои варят варенье и находят себя.

Мы мечтали. Это правда. Когда только начали встречаться, мы часто говорили: вот бы жить за городом, вот бы просыпаться от тишины, вот бы огород, вот бы собаку. Потом поженились, взяли ипотеку, завели кота вместо собаки и стали мечтать потише.

— Славик, — сказала я, — а если мне надо будет к маме?

— Три часа на машине.

— Три часа — это если без пробок. В пятницу — пять.

— Ну, значит, будешь ездить не во вторник, а в другой день.

— А стоматолог?

— Найдёшь в Твери.

— Я не хочу в Твери. Я хочу к Антону Игоревичу, который знает мои зубы поимённо.

Я подошла, обняла его. Он сказал в моё плечо:

— Я просто хочу пожить нормально. Хотя бы одно лето.

И вот тут я поняла, что дело не в модемах и не в крыльце. Он не дачу имеет в виду. Он имеет в виду — остановиться. Перестать бежать. Перестать жить на автопилоте, где понедельник от пятницы отличается только степенью усталости.

Я тоже этого хочу. Но я не верю, что это работает. Потому что моя мама — практичная женщина Раиса Михайловна — всегда говорила: «Тамара, от себя не уедешь». И я ей верю. Потому что я увезу с собой и созвоны, и дедлайны, и тревогу за маму, и все свои привычки. Просто буду тревожиться не в московской квартире, а в деревенском доме. Какая разница?

Июль. Мы всё-таки едем вместе на две недели. У меня отпуск. Первые три дня я не могу уснуть — слишком тихо, слишком темно. На четвёртый день просыпаюсь сама в семь утра. Иду босиком по росе. Пью кофе на крыльце. Славик рядом, тоже с кружкой, молчит. Хорошо молчит, не тяжело. Я ловлю себя на мысли: а ведь могло бы быть вот так. Каждое утро. Всё лето.

Потом звонит Эвелина и говорит, что клиент хочет встречу в пятницу. Лично. В офисе. Я возвращаюсь в Москву на день раньше.

Август. Славик снова заговаривает.

— На следующий год, — говорит он. — Давай на следующий год решим заранее. В марте. Чтобы всё подготовить.

Наступает март. Мы не решаем. Потому что у меня новый проект. Потому что маме делают обследование. Потому что кот заболел и его нельзя везти. Потому что всегда есть «потому что».

Наступает ещё один март. И ещё один.

Славик больше не предлагает. Он просто ездит каждые выходные. Встаёт в субботу в шесть, собирает рюкзак и едет. Иногда я с ним, иногда нет. Дом на участке выглядит всё лучше — он вставил новые окна, перебрал печку, посадил яблоню. Живёт там по кусочкам — урывками, как будто собирает лето из осколков выходных.

А я сижу в Москве и думаю: может, мама права. От себя не уедешь. Но может, и не надо от себя. Может, надо — к себе. И может, то утро босиком по росе и было «к себе», а я этого не разглядела, потому что зазвонил телефон.

Решение мы так и не приняли. Оно висит между нами — не как ссора, не как обида, а как запертая дверь, от которой у обоих есть ключ, но никто не поворачивает. Славик — потому что устал предлагать. Я — потому что боюсь согласиться.

А дача стоит. Ждёт. Кукушка считает года, которые мы откладываем. И каждый апрель пахнет так, будто вот-вот — ну вот сейчас — мы наконец скажем друг другу: едем.