Муж вместе со своей мамой выжил меня из семьи, а теперь предлагает "ради ребёнка" сойтись обратно

Говорят, что браки совершаются на небесах. Не знаю, может быть, и так. Но вот разрушаются они точно на земле, причём часто руками самых близких людей.

Со Славой мы познакомились на работе. Он пришёл к нам в отдел системным администратором — высокий, немного нескладный, с добрыми глазами и застенчивой улыбкой. Мне сразу понравилось, как он смущался, когда я просила помочь с компьютером. Как приносил мне кофе из автомата. Как однажды признался, что ждёт понедельников, потому что в понедельник снова увидит меня.

Мы встречались восемь месяцев, прежде чем он познакомил меня с мамой. Теперь я понимаю, почему так долго тянул.

Татьяна Ильинична встретила меня с таким выражением лица, будто я принесла в её дом чуму. Нет, она улыбалась, говорила правильные слова, накрыла стол. Но глаза... В её глазах я прочитала приговор ещё до того, как села за стол.

После того вечера Слава изменился. Стал реже звонить, отменял встречи, придумывал какие-то странные отговорки. Я не понимала, что происходит, пока случайно не услышала его разговор по телефону с матерью. Она методично перечисляла мои недостатки: и одета я не так, и образование у меня не то, и семья моя неблагополучная. Последнее было правдой — мои родители пили. Но я-то была другой, я вырвалась из этого болота.

Когда Слава сделал мне предложение, я была счастлива. Наивно полагала, что любовь победила. На самом деле Слава просто устал разрываться между мной и матерью и выбрал компромисс — женился, но от мамы не отдалился. Татьяна Ильинична восприняла это как личное оскорбление и поражение. А поражений эта женщина не прощала.

Свадьба прошла скомканно. Свекровь демонстративно плакала, причём не от счастья. Несколько раз громко сказала знакомым, что «Славочка ещё пожалеет». На банкете сидела с каменным лицом и ушла раньше всех, сославшись на давление.

Первый год мы жили отдельно, снимали квартиру. Было тяжело материально, но морально — относительно спокойно. Татьяна Ильинична звонила сыну каждый день, иногда по несколько раз. Я старалась не обращать внимания. Убеждала себя, что это нормально, что мать волнуется за сына.

Всё изменилось, когда я забеременела.

Слава потерял работу как раз на пятом месяце моей беременности. Платить за съёмное жильё стало нечем, и мы переехали к свекрови. «Временно», — сказал Слава. Это «временно» растянулось на два года ада.

Татьяна Ильинична получила то, чего добивалась — полный контроль над сыном и возможность наблюдать за мной круглосуточно. Выискивать недостатки. Комментировать каждый мой шаг.

Я думала, что ребёнок объединит семью. Какая же я была дура. Свекровь не помогала мне ни минуты. Зато постоянно указывала на мои ошибки. Неправильно держу ребёнка. Неправильно кормлю. Неправильно пеленаю. Слишком много беру на руки — избалую. Слишком мало — вырастет невротиком.

Однажды Витя плакал всю ночь — резались зубы. Я не спала вообще, к утру была как выжатый лимон. Вышла на кухню сварить себе кофе и услышала, как свекровь говорит Славе:

— Посмотри на неё, сынок. Ходит как зомби. Это разве мать? Ребёнок кричит, а она даже успокоить не может. Я тебе говорила — не связывайся с ней. Яблоко от яблони недалеко падает, вспомни её родителей.

Я зашла на кухню. Руки тряслись.

— Татьяна Ильинична, я всю ночь не спала с вашим внуком. Может, хоть раз поможете, раз я такая никудышная?

Она посмотрела на меня с ледяным спокойствием:

— Это твой ребёнок, дорогая. Я своего вырастила, теперь ты расти своего. Если, конечно, способна.

Слава молчал. Смотрел в свою тарелку и молчал.

Я искала у него защиты. Просила поговорить с матерью, объяснить ей, что так нельзя. Он отмахивался: «Не преувеличивай», «Мама желает добра», «Не накручивай себя». А потом и вовсе стал повторять её слова. Что я истеричка. Что преувеличиваю. Что с ребёнком не справляюсь.

Они работали в паре, как отлаженный механизм. Свекровь провоцировала, я срывалась, Слава качал головой: «Вот видишь, мама права». Меня выставляли сумасшедшей, а я и правда начала чувствовать себя таковой.

Нервный срыв случился в апреле, когда Вите было чуть больше года. Я рыдала на полу в ванной и не могла остановиться. Просто не могла. Тело трясло, из горла вырывались какие-то звуки, похожие на вой. Слава стоял в дверях и смотрел на меня с отвращением.

Через неделю он сказал, что подаёт на развод. Ребёнок останется с ним.

— Посмотри на себя, — сказал он. — Какая из тебя мать? У тебя нет работы, нет жилья, нет денег. У тебя нервы ни к чёрту. А мама поможет, она обещала.

Татьяна Ильинична стояла рядом и кивала с победной улыбкой:

— Не переживай, Славочка. Уж я воспитаю из внука человека. В отличие от некоторых.

Я не сопротивлялась. На сопротивление не осталось сил. Собрала вещи в одну сумку и ушла.

Идти было некуда, кроме как к родителям. Вернулась в квартиру, из которой когда-то сбежала. Запах перегара, грязная посуда в раковине, мать с опухшим лицом. Круг замкнулся.

Первые недели я просто лежала. Смотрела в потолок. Иногда родители совали мне стакан — выпей, легче станет. И однажды я выпила. Потом ещё раз. И ещё.

Не знаю, что меня остановило. Может, фотография Вити в телефоне. Может, какой-то инстинкт самосохранения. Но однажды утром я посмотрела на себя в зеркало и увидела мать. Свою мать. Такое же опухшее лицо, такой же потухший взгляд.

Меня затошнило. Буквально.

Встряхнуться получилось не сразу. Понадобилось больше полугода, чтобы выбраться из этой ямы. Сначала нашла работу — любую, кассиром в супермаркете. Потом сняла комнату, крошечную, но свою. Потом устроилась в офис, секретарём. Зарплата небольшая, но стабильная.

Я подала в суд на право видеться с сыном. Готовилась к битве, собирала характеристики, справки. А битвы не случилось. Слава не возражал.

Оказалось, Татьяна Ильинична не собиралась выполнять свои обещания. Помогала, пока шёл развод, а потом — всё. У неё своя жизнь, подруги, санатории, она не нанималась в няньки. Славе пришлось нанять настоящую няню, и стоило это недёшево.

Первая встреча с Витей после разлуки была самой тяжёлой и самой счастливой одновременно. Ему было уже почти два. Он смотрел на меня настороженно, не узнавал. А потом вдруг протянул ручки и сказал: «Мама».

Теперь я вижу его регулярно. Слава не препятствует, наоборот — кажется, даже рад. Недавно он завёл разговор о том, чтобы Витя жил со мной.

— Инга, может, заберёшь его? Ему с тобой лучше будет. Няня — это всё-таки чужой человек.

Я покачала головой:

— Пока нет. У меня комната в коммуналке, Слава. А у тебя отдельная квартира, хороший район. Вите там лучше. Пока.

Это «пока» он пропустил мимо ушей. Зато не пропустил возможность намекнуть на другое:

— Слушай, я тут подумал... Может, попробуем снова? Ну, мы с тобой. Я был неправ, признаю. Погорячился.

Я чуть не рассмеялась. Погорячился. Два года травли — это «погорячился».

— Нет, Слава.

— Почему? Ради ребёнка хотя бы.

— Ради ребёнка — тем более нет. Я не хочу, чтобы он видел, как его мать уничтожают. Ты выбрал свою маму. Вот с ней и живи.

Как только я снова появилась в их жизни, активизировалась и Татьяна Ильинична. Снова звонки, снова комментарии, снова попытки указать мне моё место. Но теперь я другая. Теперь у меня есть работа, своё жильё, пусть скромное, и самое главное — есть я сама. Та, которую я потеряла в том браке и нашла заново.

Я смотрю на Витю и вижу будущее. Когда-нибудь у меня будет нормальная квартира, и он будет жить со мной. Когда-нибудь я снова буду слышать его «мама» каждый день, а не по выходным.

А Слава пусть разбирается со своей матерью сам. Это его крест. Мой крест я уже несла. Хватит.