Не дала брату и его жене оккупировать мою квартиру и отказалась терпеть неудобства

Обидно не то, что я теперь для всей родни «бессердечная эгоистка». Обидно, что я это предвидела. Где-то в глубине души знала, чем всё закончится, ещё когда открывала ту чёртову дверь.

Был обычный субботний вечер. Я только вернулась с работы, скинула туфли, поставила греться ужин. Думала посмотреть сериал, может, принять ванну. Обычные планы обычного человека после рабочей недели. А потом раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Миша. Рядом — его жена Ксюша, которую я видела от силы раза четыре в жизни. За их спинами громоздились чемоданы, сумки, какие-то коробки.

— Кать, нам пожить надо, — сказал брат вместо «привет».

Мы с Мишей никогда не были близки. Я старше его на два года, но эта разница в детстве казалась пропастью. Он гонял мяч во дворе, я читала книги. Он смотрел боевики, я — документальные фильмы. Он любил шумные компании, я предпочитала тишину. Мы росли в одной квартире, но будто в параллельных вселенных.

Когда я уехала учиться в город, связь стала ещё тоньше. Созванивались на праздники, виделись на семейных застольях. Никакой вражды — просто два чужих человека, которых объединяла только общая фамилия в свидетельствах о рождении.

Миша вспоминал обо мне, когда что-то было нужно. Подвезти на вокзал, одолжить денег до зарплаты, помочь с переездом. Я соглашалась — всё-таки брат. Деньги, кстати, он возвращал не всегда, но я старалась не считать. Родная кровь и всё такое.

После бабушкиной смерти родители разделили наследство между нами поровну. Я добавила эти деньги к своим накоплениям и взяла квартиру в ипотеку. Однушка в спальном районе, зато своя. Миша купил машину. Хорошую, кстати. «Мне она нужнее», — заявил он тогда. Я не спорила. Каждый сам решает, как распорядиться тем, что имеет.

И вот теперь он стоял на моём пороге. С женой и вещами.

Оказалось, они снимали квартиру и просрочили оплату на две недели. Хозяин — мужик принципиальный — выставил их за дверь. У Миши, конечно, была машина, но жить в ней как-то не комильфо. К родителям ехать далеко, да и «неудобно». У друзей места нет. Оставалась я.

— Неделю максимум, — сказал Миша. — Найдём квартиру и съедем. Ты даже не заметишь.

Я заметила.

К концу первой недели моя маленькая уютная квартира превратилась в проходной двор. Ксюша готовила и не мыла за собой посуду. Миша смотрел фильмы на полной громкости до полуночи. В ванной появились чужие шампуни, в холодильнике — чужие продукты. Вернее, моих продуктов там почти не осталось.

— Мы всё возместим, — обещал Миша. — Как устаканится.

Неделя превратилась в две. Потом в три.

— Нормальных вариантов нет, — жаловался брат. — То дорого, то район плохой, то хозяева мутные.

— А деньги на первый взнос?

— Откуда? Не с нашими зарплатами.

Выяснилось, что Миша месяц назад уволился, потому что «начальник — идиот». Новую работу искал как-то вяло. Ксюша сидела дома, потому что «ей тяжело». Что тяжело? А этого я так и не поняла. И как так можно жить, я тоже не понимаю. Но зато поняла, как Миша и Ксюша сошлись - у них одинаковое мировоззрение.

В начале второго месяца она торжественно объявила, что беременна.

Я поздравила. Искренне, между прочим. Ребёнок — это прекрасно. Но где-то внутри похолодело. Я уже понимала, к чему всё идёт.

Мы с Мишей сидели на кухне. Я только пришла с работы, он пил мой кофе и листал телефон.

— Кать, ты же понимаешь, нам теперь вообще никак. Ксюша беременная. Ей нельзя нервничать. А снимать — это деньги, которых нет.

— К родителям езжайте, — предложила я уже в третий раз.

— Там места нет. И до работы далеко.

— До какой работы? Ты не работаешь.

— Ну найду. А кататься каждый день из области — это нереально.

— Возьми кредит на первый взнос.

— С моей кредитной историей? Ты смеёшься?

Любой вариант разбивался о стену отговорок. Я начала понимать, что они никуда не собираются. Моя квартира — маленькая, за которую я плачу ипотеку, которую я обставляла и берегла — стала для них бесплатной гостиницей с полным пансионом.

Я считала убытки. Коммуналка выросла вдвое. Продукты исчезали со скоростью света. Миша уже успел разбить мою любимую кружку. Ксюша испортила стиральную машину, причём совершенно непонятно, как ей это удалось. Ремонт влетел в копеечку. Кто платил? Естественно, я.

А ещё я просто устала. Устала возвращаться домой и видеть чужих людей. Устала от бардака, от шума, от вечного недовольства. От того, что моя тихая квартирка стала проходным двором.

В один вечер я собрала их на кухне.

— Через пять дней вы должны съехать.

Миша поднял глаза от телефона.

— В смысле?

— В прямом. Пять дней. Найдите квартиру, езжайте к родителям, к друзьям — мне всё равно. Но здесь вас быть не должно.

— Кать, ты что? — Ксюша схватилась за живот, хотя там ещё ничего не было видно. — Я же беременная! Мне нельзя нервничать!

— Мне тоже нельзя.

— Это твой брат! — она повысила голос. — Родная кровь! Как ты можешь?

— Мой брат два месяца живёт за мой счёт, ест мою еду, не платит ни копейки и не делает ничего, чтобы изменить ситуацию. Пять дней.

Миша попробовал другую тактику. Стал жаловаться, давить на совесть. Вспомнил детство, общие праздники, бабушку — ту самую, на чьи деньги он купил машину. Говорил, что я чёрствая, что у меня нет сердца, что семья должна помогать.

— Семья помогала, — ответила я. — Два месяца. Хватит.

— Да мы найдём! Дай ещё недельку!

— Пять дней.

— Я матери позвоню!

— Звони.

Мать позвонила. Потом отец. Потом тётя Люба, которая всегда лезла не в своё дело. Все говорили одно: Катя, ну как так можно, ну потерпи, ну войди в положение. У них же ребёнок будет. Миша же твой брат.

Я слушала и думала: а почему никто не спрашивает, каково мне? Почему никто не говорит Мише найти работу, взять ответственность, повзрослеть наконец? Почему плохая — я?

На четвёртый день я сказала:

— Завтра, если вы не съедете, я вызываю полицию.

Миша побагровел. Ксюша расплакалась. Было много криков, обвинений, хлопанья дверьми. Меня назвали предательницей, эгоисткой, бездушной тварью. Сказали, что я пожалею.

На пятый день они уехали. К родителям, как выяснилось. К тем самым родителям, к которым «далеко» и «неудобно».

Теперь я — главный злодей семейной саги. Мать со мной разговаривает сквозь зубы. Отец вздыхает и молчит. Родственники перешёптываются. Миша выложил в соцсети пост про то, как тяжело, когда самые близкие отворачиваются.

А я сижу в своей квартире. В тишине. Пью кофе из новой кружки. И не жалею. Ни капли.

Потому что «родная кровь» — это не индульгенция. Это не право садиться на шею. Это не повод терпеть неуважение.

Может, когда-нибудь Миша это поймёт. А может, и нет. Но это уже не моя проблема.