Жена три года уговаривала меня на ребёнка, а через месяц после родов сбежала

Разговоры о детях начались на втором году брака. Сначала ненавязчиво — вздохи при виде колясок, умиление от чужих младенцев, ссылки на статьи про осознанное родительство. Потом всё серьёзнее. Потом — ультимативно.

Я не хотел торопиться. Нам было по двадцать семь, карьеры только выстраивались, ипотека висела камнем на шее. Казалось логичным — сначала встать на ноги, потом думать о детях.

Жена логику не принимала.

— Идеального момента не будет никогда, — говорила она. — Всегда найдётся причина отложить. А я не хочу рожать в сорок.

— Тебе двадцать семь. До сорока ещё тринадцать лет.

— Время летит быстро. Не успеем оглянуться.

Мы спорили об этом постоянно. Под Новый год, когда все загадывают желания. В отпуске, когда на пляже полно детей с родителями. После каждой встречи с друзьями, у которых уже были малыши.

Жена включила тяжёлую артиллерию. Присылала исследования о возрастных рисках. Показывала фотографии идеальных семей. Плакала по вечерам, говорила, что чувствует себя неполноценной. Что все вокруг уже мамы, а она — никто.

— Ты не никто, — возражал я. — Ты моя жена. Этого мало?

— Мало, — честно отвечала она.

Три года. Три года она методично ломала моё сопротивление. Не криками и скандалами — нет, она действовала тоньше. Слёзы, обиды, молчание. Взгляды на чужих детей, после которых она замыкалась на весь вечер. Намёки, что без ребёнка наш брак неполноценен.

Я сдался. Не потому что захотел стать отцом — потому что устал сопротивляться. Подумал: может, она права. Может, дети — это то, чего нам не хватает. Может, с ребёнком она наконец успокоится.

Беременность далась ей тяжело. Токсикоз первые три месяца, потом отёки, потом тонус. Она лежала на сохранении дважды, плакала от страха и счастья одновременно. Я приезжал в больницу после работы, сидел рядом, держал за руку.

— Представляешь, скоро нас будет трое, — шептала она с горящими глазами. — Наконец-то настоящая семья.

Я кивал и улыбался. Внутри было странное чувство — не радость, а скорее тревога. Как перед экзаменом, к которому не готов.

Дочка родилась в ноябре. Три двести, здоровая, громкая. Жена плакала, когда её положили ей на грудь. Я стоял рядом и смотрел на этот маленький свёрток, пытаясь почувствовать то, что должен чувствовать отец.

Не почувствовал. Не сразу. Это пришло позже — когда дочка впервые посмотрела на меня осознанно. Когда схватила мой палец своей крошечной рукой. Когда заснула у меня на плече, сопя в шею.

А вот жена менялась в другую сторону.

Первую неделю всё было нормально. Усталость, недосып, бесконечные кормления — но это ожидаемо. Она справлялась, я помогал как мог. Вставал ночами, менял подгузники, укачивал, когда она валилась с ног.

Жена же стала отстраняться. Кормила дочку молча, с пустым взглядом. Не разговаривала с ней, не пела песенки — просто механически выполняла необходимое. Когда ребёнок плакал, она морщилась, как от головной боли.

— Ты как? — спрашивал я.

— Нормально, — отвечала она, не глядя в глаза.

Я читал про послеродовую депрессию. Предлагал обратиться к врачу, поговорить с психологом. Она отмахивалась — мол, просто устала, скоро пройдёт.

Через три недели она начала уходить из дома. На час, на два. Говорила — нужно проветриться, подышать воздухом. Я оставался с дочкой, которая требовала грудь каждые два часа. Звонил жене, она не брала трубку. Возвращалась с красными глазами и уходила в душ на час.

Однажды я нашёл её в ванной. Она сидела на полу, обхватив колени, и раскачивалась. Бормотала что-то себе под нос. Я разобрал только «не могу» и «ошибка».

— Какая ошибка? — спросил я, присев рядом.

— Всё это, — она обвела рукой пространство. — Ребёнок. Я думала, будет по-другому. А я ничего не чувствую. Смотрю на неё — и ничего.

— Это нормально. Связь формируется постепенно. Давай сходим к врачу.

Она покачала головой и встала. Вытерла лицо, вышла из ванной. Разговор закончился.

Через неделю она исчезла.

Я проснулся утром от плача дочки. Пошёл разбудить жену — её не было. Кровать застелена, шкаф полупустой. На кухонном столе записка: «Прости. Я не справляюсь. Позвоню, когда смогу».

Я стоял с орущим младенцем на руках и перечитывал эти строчки. Раз, другой, третий. Буквы складывались в слова, но смысл не доходил.

Она ушла. Просто ушла. Оставила месячного ребёнка и ушла.

Первые дни я жил в тумане. Звонил ей — абонент недоступен. Писал — сообщения не доставлялись. Связался с её родителями — они знали не больше моего. Сказали, что она жива, но говорить ни с кем не хочет.

— Как это — не хочет? У неё ребёнок!

— Ей плохо, — ответила тёща. — Дай ей время.

Время. У меня на руках грудной младенец, который орёт от голода, потому что привык к груди. А я должен дать ей время.

Выручила моя мама. Переехала к нам, наладила искусственное вскармливание, научила меня всему, что знала. Я уходил на работу, она сидела с дочкой. Возвращался — менялись. Ночами не спал никто.

Жена позвонила через три недели. Голос ровный, спокойный. Как будто ничего не случилось.

— Как она? — спросила первым делом.

— Нормально. Растёт. Ест смесь, потому что грудного молока нет.

Молчание. Потом:

— Я не могу вернуться. Пока не могу. Мне нужно разобраться в себе.

— Разобраться? Ты оставила месячного ребёнка. Что тут разбираться?

— Ты не понимаешь. Я смотрела на неё и чувствовала только ужас. Мне хотелось, чтобы она исчезла. Чтобы всё стало как раньше. Это ненормально, я знаю. Поэтому ушла — чтобы не сделать что-то плохое.

Я не знал, что ответить. Злость мешалась с жалостью, обида — с попыткой понять.

— Ты три года хотела этого ребёнка, — сказал я наконец.

— Я хотела идею ребёнка. А получила реальность. И реальность меня сломала.

Сейчас дочке четыре месяца. Она улыбается, гулит, узнаёт меня. Тянет ручки, когда я прихожу с работы. Засыпает только у меня на руках — больше ни у кого.

Мама по-прежнему живёт с нами. Говорит — сколько нужно, столько и побудет. Я благодарен ей каждый день.

Жена звонит раз в неделю. Спрашивает про дочку, слушает мои рассказы. Говорит, что ходит к психологу, пьёт антидепрессанты. Что ей лучше, но она ещё не готова.

Я больше не спрашиваю, когда она вернётся. Не уверен, что хочу этого. Не уверен, что смогу доверять ей снова.

Три года она убеждала меня, что мечтает о ребёнке. Что это смысл её жизни. Что без этого она не представляет будущего. А потом сбежала, оставив этот смысл жизни на мне.

Друзья говорят — подай на развод, лиши её родительских прав. Пусть платит алименты и не появляется.

Мама говорит — не руби сгоряча. Послеродовая депрессия — серьёзная болезнь. Она не виновата, что сломалась.

Я не знаю, кто из них прав. Знаю только, что каждое утро просыпаюсь, кормлю дочку, собираюсь на работу. Вечером возвращаюсь, купаю её, укладываю спать. Смотрю, как она сопит в кроватке, и думаю — ради этого стоит жить. Даже так. Даже одному.

Она не просила появляться на свет. Не выбирала себе родителей. Получила мать, которая сбежала, и отца, который не хотел её заводить. Но я здесь. И никуда не денусь. А жена — посмотрим.