– Не трогай ребёнка, изверг! — моя мать содержит взрослую внучку, которая работает месяц в году

Вчера маме исполнилось семьдесят два. Я приехала с тортом и цветами, а застала привычную картину: мама хлопочет на кухне, Настя лежит на диване с телефоном.

Моей дочери двадцать пять лет. Высшее образование, красный диплом, свободный английский. И полное нежелание работать дольше месяца подряд.

Схема отработана годами. Настя устраивается куда-нибудь — обычно в офис, на несложную должность. Месяц ходит, получает зарплату. Потом находит причину уволиться: начальник дурак, коллектив токсичный, работа бессмысленная. Переезжает к бабушке и ложится на диван. На полгода, иногда дольше.

Мама принимает её с распростёртыми объятиями. Кормит завтраками, обедами и ужинами. Покупает одежду, оплачивает телефон, даёт карманные деньги. Смотрит вместе сериалы по вечерам и слушает жалобы на несправедливый мир.

А когда я пытаюсь вмешаться — получаю по полной.

— Отстань от ребёнка! Ей и так тяжело!

Ребёнку двадцать пять. Тяжело ей лежать на диване и листать соцсети.

Я пыталась понять, когда всё пошло не так. Перебирала в памяти Настино детство, искала момент, где ошиблась. Развод с её отцом? Слишком много работала? Мало внимания уделяла?

Но чем дольше думала, тем яснее понимала: дело не во мне. Дело в маме.

Она всегда баловала Настю. С первых дней жизни. Я была молодой матерью, работала, крутилась как могла. Мама помогала — забирала внучку на выходные, потом на каникулы, потом на всё лето. Я была благодарна, не видела подвоха.

А подвох был простой: мама растила Настю по своим правилам. Никаких обязанностей, никаких ограничений. Хочешь мороженое перед обедом — пожалуйста. Не хочешь убирать игрушки — бабушка уберёт. Получила двойку — учительница виновата, ты у нас умница.

Когда Настя возвращалась домой после летних каникул, мне требовались недели, чтобы вернуть её в нормальный режим. Дочь капризничала, скандалила, требовала бабушкиных порядков. Я держала границы, настаивала на правилах — и становилась врагом.

— Бабушка добрая, а ты злая! — кричала Настя в детстве.

Теперь она этого не говорит. Теперь просто живёт у бабушки, а со мной почти не общается.

Мама не видит проблемы. Для неё Настя — по-прежнему маленькая девочка, которую нужно защищать от жестокого мира.

— Ты не понимаешь, — объясняет она мне с терпением учителя перед тупым учеником. — Насте нужна поддержка. Она тонкая натура, ей сложно в этом обществе.

— Мама, ей двадцать пять. В этом возрасте люди строят карьеру, создают семьи. А она лежит на твоём диване.

— И что? Пусть лежит. Успеет ещё наработаться.

— На что она будет жить, когда тебя не станет?

Мама обижается на этот вопрос. Каждый раз. Поджимает губы, отворачивается.

— Не говори глупостей. Я ещё поживу.

Ей семьдесят два. Давление, сахар, больные колени. Пенсия небольшая, но на двоих хватает — потому что Настя ест немного, а о развлечениях не просит. Ей достаточно телефона и дивана.

Однажды я попыталась поговорить с дочерью напрямую. Приехала к маме, дождалась, пока та выйдет в магазин.

— Настя, так нельзя. Ты молодая, здоровая. Почему не работаешь?

Дочь посмотрела на меня с искренним удивлением.

— А зачем?

— Как — зачем? Чтобы себя обеспечивать. Чтобы жить самостоятельно.

— Мне и так нормально. Бабушка не жалуется.

— Бабушке семьдесят два года. Она не вечная.

— Ну вот когда что-то изменится — тогда и посмотрим.

Она отвернулась к телефону, давая понять, что разговор окончен. Я сидела рядом и чувствовала себя чужой. Это моя дочь. Я её родила, вырастила, ночей не спала, когда болела. А теперь она смотрит сквозь меня и ждёт, когда уйду.

Мама вернулась из магазина с полными сумками. Продукты, соки, печенье — любимое Настино. Увидела мой мрачный вид и насторожилась.

— Что ты опять ей сказала?

— Правду. Что нельзя в двадцать пять сидеть на шее у бабушки.

Мама грохнула сумки на стол.

— Вот ты вечно так! Вечно лезешь со своими нравоучениями! Ребёнку отдохнуть надо, она устала!

— От чего устала? От месяца работы?

— От твоего давления! Ты всю жизнь её пилишь, требуешь чего-то. Немудрено, что у неё сил нет!

Я открыла рот и закрыла. Спорить было бессмысленно.

Прошёл год. Ничего не изменилось. Настя по-прежнему живёт у бабушки, изредка выходя на месячные подработки. Маме всё хуже — давление скачет, суставы болят. Но она продолжает кормить, одевать, содержать.

Недавно случился разговор, который заставил меня увидеть ситуацию по-новому.

Мама заболела — сильная простуда, температура. Я приехала помочь, привезла лекарства. Настя сидела в своей комнате с телефоном, пока я меняла бабушке компрессы и готовила бульон.

— Дочь не помогает? — спросила я осторожно.

— Она не умеет, — прошептала мама. — Я всегда всё сама делала.

Вечером, когда маме стало лучше, мы сели на кухне. Впервые за долгое время она заговорила откровенно.

— Знаешь, почему я её не гоню? — спросила она тихо. — Потому что боюсь остаться одна.

Я молчала, ждала продолжения.

— Отец твой умер двадцать лет назад. Ты выросла, уехала, живёшь своей жизнью. Приезжаешь раз в неделю, если не забудешь. А Настя — вот она, рядом. Каждый день. Я просыпаюсь — и она здесь. Мне есть для кого готовить. Есть с кем поговорить.

— Мама, но это же неправильно...

— А что правильно? Сидеть одной в пустой квартире? Считать дни до твоего визита? Я лучше буду содержать Настю, но знать, что кто-то рядом.

Я смотрела на мать — постаревшую, уставшую, одинокую — и понимала то, чего не видела раньше. Это не про Настю. Это про маму. Про её страх одиночества, который оказался сильнее здравого смысла.

Настя просто воспользовалась ситуацией. Нашла удобную нишу и заняла её. А мама сама создала эту нишу, потому что нуждалась в ком-то рядом.

— Мам, но так нельзя, — сказала я мягче. — Ты вредишь и себе, и ей. Настя никогда не повзрослеет, пока ты её кормишь с ложечки.

— Зато она со мной.

— А когда тебя не станет — что с ней будет?

Мама опустила глаза.

— Ты позаботишься.

— Я? О взрослой женщине, которая не умеет ничего делать?

Молчание было тяжёлым. Мама сидела, сгорбившись над чашкой остывшего чая. Я видела, что она всё понимает. И всё равно ничего не изменит.

Вернулась домой разбитая. Муж спросил, как прошёл визит. Я не смогла ответить. Легла на кровать и уставилась в потолок.

Что делать? Забрать маму к себе — она откажется, да и Настя прилипнет следом. Забрать Настю — некуда, да она и не поедет. Отступиться, наблюдать со стороны, ждать неизбежного?

Подруга посоветовала психолога. Я сходила на три сеанса, выговорилась. Психолог сказала простую вещь, которую я знала, но не хотела признавать:

— Вы не можете изменить ни маму, ни дочь. Можете только решить, как вам с этим жить.

Сейчас я приезжаю раз в неделю, как раньше. Привожу продукты, проверяю мамино давление, недолго разговариваю. Настя обычно лежит в своей комнате — выходит поздороваться и снова исчезает.

Мы не ссоримся больше. Я не пытаюсь читать нотации, мама не обвиняет меня в жестокости. Просто существуем параллельно, каждая в своей правоте.

Иногда думаю: может, я слишком жёсткая? Может, нужно принять ситуацию и не лезть? Люди живут по-разному, кто я такая, чтобы судить.

А потом вспоминаю маму — как она кряхтит от боли в коленях, тащит сумки из магазина, стоит у плиты. Семьдесят два года, еле ходит, но готовит обеды для здоровой двадцатипятилетней внучки. А та даже посуду за собой не моет.

И понимаю — нет, это не нормально. Это не забота, не любовь. Это созависимость, которую мама называет семьёй.

Недавно Настя устроилась на очередную работу. Продержалась три недели — рекорд. Уволилась, потому что заставляли приходить ровно к девяти, а она сова.

Вернулась на бабушкин диван. Мама была счастлива.

— Ну и хорошо. Посидишь, отдохнёшь. Я пирог испеку.

Я стояла в дверях и смотрела на них — на маму, суетящуюся на кухне, и на дочь, утопающую в подушках с телефоном. Две женщины, которые нашли друг друга. Одной не нужно взрослеть, другой — стареть в одиночестве.

Идеальный союз, если не думать о будущем.

А я думаю. Каждый день думаю о том, что будет, когда мамы не станет. Придёт ли Настя ко мне? Сможет ли жить самостоятельно? Или будет искать нового человека, который возьмёт на себя её жизнь?