Свёкор упрекает сына за то, что тот возится со своим ребёнком

Пять лет назад, когда я выходила замуж за Костю, я и представить не могла, что главным открытием семейной жизни станет не притирка характеров и не споры о том, кто моет посуду. Главным открытием стал мой муж — точнее, то, насколько он не вписывается в собственную семью.

Познакомились мы на работе. Костя тогда только перешёл в наш отдел, и я сразу обратила внимание на то, как он разговаривает с коллегами-женщинами. Без снисходительности, без этого характерного «ну ты же девочка, тебе не понять». Просто нормально. Как с людьми. Казалось бы, что тут особенного, но после предыдущих отношений это воспринималось почти как чудо.

Мы начали встречаться, потом съехались, потом поженились. И всё это время я периодически ловила себя на мысли: откуда он такой взялся?

Ответ на этот вопрос я получила, когда впервые приехала к его родителям.

Святослав Николаевич — мой свёкор — встретил меня радушно. Пожал руку, похвалил пирог, который я привезла, сказал что-то про то, что Костя молодец, нашёл себе хозяйственную девушку. Я тогда не придала этому значения. Ну, комплимент и комплимент. Немного старомодный, но ничего криминального.

Криминальное началось позже.

Помню, как на том же семейном обеде Костя встал помочь мне убрать со стола. Просто встал и начал собирать тарелки. Святослав Николаевич посмотрел на него так, будто сын вдруг заговорил на суахили.

— Сядь, — сказал он. — Женщины сами разберутся.

Костя не сел. Отнёс тарелки на кухню, вернулся за следующей партией. Свёкор проводил его взглядом и покачал головой. Я тогда подумала — может, просто придирается. У всех свои причуды.

Но это были не причуды. Это была система.

За пять лет я насмотрелась на эту систему вдоволь. Святослав Николаевич искренне, на полном серьёзе считает, что мир делится на чёткие половины: мужскую и женскую. Мужчина зарабатывает деньги, чинит машину, принимает важные решения и воспитывает детей строгостью, когда те достаточно подрастут, чтобы понимать слова. Женщина готовит, убирает, стирает и занимается детьми — всем остальным, кроме той самой строгости. Переубедить его невозможно. 

Три года назад мы узнали, что я беременна. Радость была огромная, но где-то на периферии сознания у меня уже тогда мелькала тревога: а как оно будет, когда ребёнок родится? Справлюсь ли я одна, пока Костя на работе? Как часто придётся общаться с родственниками?

Последний пункт беспокоил меня больше всего. Потому что я уже понимала: Святослав Николаевич не будет молчать.

Сонечка родилась в марте. Семь часов схваток, и вот она — крошечная, красная, орущая. Моя дочь. Наша дочь.

Костя был рядом все семь часов. Держал за руку, вытирал пот со лба, говорил что-то успокаивающее. А потом, когда Соню положили мне на грудь, он смотрел на неё так, что я чуть снова не расплакалась — уже не от боли.

Первые месяцы были тяжёлыми. Недосып, бесконечные кормления, колики. Я превратилась в зомби, который функционирует на автопилоте. И Костя — мой Костя, который «не в отца» — вставал к ней ночами. Менял подгузники. Укачивал. Носил на руках, пока я принимала душ или просто лежала, глядя в потолок.

Святослав Николаевич приехал посмотреть на внучку, когда Соне было две недели. Застал Костю с бутылочкой сцеженного молока в руках.

— Это что такое? — спросил он таким тоном, будто сын держал не бутылочку, а гранату.

— Это, пап, называется «кормлю ребёнка», — спокойно ответил Костя. — Оля спит. Она устала.

— Устала она, — фыркнул свёкор. — Все устают. Бабы рожали испокон веков, и ничего.

Я лежала в соседней комнате и слышала каждое слово. Хотела встать, вмешаться, но сил не было даже на это. Зато были силы бояться. Бояться, что Костя сдастся под этим давлением. Что ему надоест постоянно доказывать очевидное. Что он решит — проще не связываться.

Он не сдался.

Соне сейчас два года. Она говорит «папа» чаще, чем «мама», и я ни капли не ревную. Потому что вижу, как Костя с ней возится. Как они вместе строят башни из кубиков. Как он катает её на плечах по квартире. Как терпеливо объясняет, почему нельзя засовывать пальцы в розетку — уже в сотый раз, потому что двухлетки не запоминают с первого раза.

Он гуляет с ней по выходным, пока я отсыпаюсь. Кормит её кашей, которую она размазывает по всем доступным поверхностям. Сажает на горшок и радуется каждому успеху так искренне, что Соня начинает хлопать в ладоши вместе с ним.

Святослав Николаевич видит всё это. И комментирует.

Каждый. Раз.

Последний раз это было в прошлое воскресенье. Мы приехали в гости — я, Костя, Соня. Женя тоже был там.

Женя — это младший брат Кости. Ему двадцать восемь, он не женат, живёт один, работает в какой-то фармацевтической компании. Человек он, в общем-то, неплохой. Но есть у него одна черта, от которой мне становится физически некомфортно: он готов на что угодно ради папиного одобрения.

Это видно невооружённым глазом. Как он смотрит на отца, когда тот говорит. Как поддакивает каждому слову. Как торопится согласиться, ещё не дослушав до конца. Иногда мне кажется, что если Святослав Николаевич скажет, что земля плоская, Женя немедленно начнёт искать аргументы в пользу этой теории.

Так вот, прошлое воскресенье. Костя сидел на полу с Соней и собирал с ней пазл — большой, с яркими животными, на пятнадцать деталей. Соня сосредоточенно пыталась впихнуть жирафа туда, где должен был быть слон. Костя мягко направлял её руку.

Святослав Николаевич наблюдал за этим от дивана. Потом хмыкнул и сказал достаточно громко, чтобы слышали все:

— Костя, тебе ещё передничек надеть — и будет эталонная домохозяйка. Прям картинка.

Женя немедленно хохотнул. Преувеличенно громко. Подобострастно.

— Точно, пап, — поддакнул он. — Косяк у нас теперь за главную няню.

Я напряглась. Почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения — не на Костю, на них. На эту вечную пластинку, которая крутится уже два года и никак не заткнётся.

Костя поднял голову. Посмотрел сначала на отца, потом на брата. И спокойно сказал:

— Пап, я понял твою позицию. Ты её озвучивал раз пятьдесят. Можешь больше не повторять.

— Я просто говорю... — начал Святослав Николаевич.

— Я знаю, что ты говоришь. — Костя вернулся к пазлу. — Соня, смотри, вот сюда жирафик. Видишь, тут шея длинная нарисована?

Святослав Николаевич открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Костя добавил, не поднимая головы:

— И я бы попросил при ребёнке не отзываться об её отце как о «домохозяйке». Не хочу, чтобы она росла с мыслью, что заботиться о детях — это что-то унизительное.

Повисла тишина. Я видела, как свёкор побагровел. Как Женя растерянно переводил взгляд с отца на брата. Как Соня, ничего не понимая, радостно запихнула жирафа на место слона.

Святослав Николаевич так и не нашёл, что ответить. Встал и вышел на кухню.

Мы уехали через час. В машине я взяла Костю за руку и сказала:

— Спасибо.

— За что? — удивился он.

— За то, что ты — это ты.

Он пожал плечами, будто в этом не было ничего особенного. Для него, наверное, и правда не было.

Я до сих пор не понимаю, как так вышло. Как в семье, где отец считает заботу о детях «бабской долей», вырос человек, для которого это естественно. Может, назло. Может, вопреки. Может, Костя просто посмотрел на своё детство и решил, что его ребёнок заслуживает другого.

Я горжусь им. Каждый день.

Святослава Николаевича я не понимаю и уже не пытаюсь. Он так и останется при своих убеждениях, и переубеждать его — пустая трата времени.

А Женю мне жалко. Правда жалко. Ему двадцать восемь лет, а он всё ещё пытается заслужить одобрение отца, которое, подозреваю, так никогда и не получит в полной мере. Потому что для Святослава Николаевича одобрение — это валюта, которую нельзя раздавать просто так.

Костя это понял давно. Перестал играть в эту игру. И выиграл.

Женя всё ещё играет.

Иногда я смотрю на Соню — на то, как она тянется к папе, как смеётся, когда он её подбрасывает, как засыпает у него на руках — и думаю: вот оно. Вот ради чего.

Костя не стал таким, как его отец. И Соня будет расти, зная, что папа — это не просто человек, который приносит деньги и появляется по выходным.

Папа — это тот, кто рядом.