Невестка гробит свою жизнь, а сын боится даже заикнуться про её лишний вес

На моем комоде, среди фарфоровых слоников, которых я собираю всю жизнь, стоит фотография. На ней мой сын Миша обнимает свою жену Олю. Они улыбаются, щурясь от яркого солнца. Миша, мой красавец, высокий, подтянутый, с моими светлыми волосами и отцовскими серьезными глазами. И Оля… Оля тоже улыбается, и улыбка у нее чудесная, открытая, искренняя. Но каждый раз, когда мой взгляд падает на этот снимок, сердце сжимается от глухой, непроходящей тревоги.

Я помню день, когда Миша впервые привел ее знакомиться. Ему было двадцать пять, он только-только вставал на ноги после университета, работал в хорошей фирме. Сказал по телефону: «Мам, я приду не один. Только ты, пожалуйста, не удивляйся». Я, конечно, сразу надумала себе всякого. Думала, может, девушка старше его, или с ребенком, или еще что-то, что в нашем обществе принято считать «нестандартным». Приготовила свой лучший пирог с клубникой, накрыла стол. И вот звонок в дверь.

На пороге стоял мой сияющий Миша, а за его спиной… Оля. Первой моей мыслью, честной и не самой доброй, было: «Боже мой, какая же она огромная». Это была не та милая полнота, не пухлые щечки и пара лишних килограммов на бедрах, о которых пишут в журналах. Это было ожирение. Конкретное, медицинское, которое видно сразу. Она тяжело дышала, поднявшись всего на третий этаж, лицо было одутловатым, а под летним платьем угадывалось тело, которому было очень, очень тяжело носить самого себя.

Но я – мать. И я видела, какими глазами на нее смотрит мой сын. В его взгляде плескалась такая нежность, такая любовь, что все мои «но» и «как же так» мгновенно улетучились. Я натянула самую радушную улыбку и сказала: «Проходите, детки, я как раз пирог из духовки достала».

Оля оказалась чудесной девочкой. Умная, начитанная, с прекрасным чувством юмора. Она работала в кадрах, рассказывала забавные истории, с интересом расспрашивала про мое увлечение фиалками. За столом она ела много. Не просто с аппетитом, а именно много. Два больших куска пирога, три порции салата, потом еще попросила добавки горячего. Я молчала. Миша смотрел на нее все с той же обожающей улыбкой. Я видела, что для него ее вес не имел никакого значения. Он любил ее душу, ее смех, ее ум. А я… я видела бомбу замедленного действия.

Через год они поженились. Свадьба была скромной. Оля с трудом нашла подходящее платье, которое не выглядело бы как чехол на танк. Ее родители, тоже люди очень крупные, радовались и плакали. Я познакомилась с ее мамой, Тамарой Васильевной, и бабушкой. Они обе были дамами внушительных размеров.

«У нас это семейное, Валентина Петровна, – с добродушной усмешкой сказала мне Тамара Васильевна. – Все по женской линии – кровь с молоком. Порода такая».

Я тогда промолчала, но позже, когда Оля показывала мне их семейный альбом, я не могла не заметить одну деталь. Вот фотография ее мамы в молодости, лет в двадцать. Да, девушка плотная, крепкая, с широкой костью. Но никакого ожирения там и в помине не было. Просто здоровая, статная деваха. А вот бабушка в ее возрасте – тоже самое. Крепко сбитая, но не толстая. Свой внушительный вес они набрали годам к сорока, к пятидесяти. А Оле было всего двадцать шесть, и она уже весила больше, чем ее мама и бабушка вместе взятые в том же возрасте. Значит, не в «породе» дело, а в чем-то другом.

Внешний вид невестки, честно говоря, волновал меня в последнюю очередь. Ну, не модель, и что с того? Мой сын счастлив, и это главное. Но начались проблемы, которые игнорировать было уже невозможно.

Оля постоянно болела. То простуда, переходящая в бронхит, то спину прихватит так, что разогнуться не может, то давление скачет до заоблачных цифр, то колени отекают. Два-три раза в месяц она сидела на больничном. Миша переживал, бегал по аптекам, возил ее по врачам. Я пыталась как-то деликатно завести разговор.

— Олечка, может, тебе стоит немного поберечься? Может, диету какую-то врач посоветует? Лечебную, для здоровья. — Ой, Валентина Петровна, я пробовала, – отмахивалась она. – У меня просто обмен веществ такой. Что бы я ни ела, все в жир уходит. Это генетика, ничего не поделаешь.

Но я-то видела, что она ест. Когда они приходили ко мне в гости, я готовила легкие супы, паровые котлеты, овощные салаты. Миша ел с удовольствием, а Оля вежливо ковыряла вилкой в тарелке, а потом говорила: «Так вкусно, но я что-то не наелась. Миш, может, по дороге домой пиццу закажем?» И они заказывали. Большую, с двойным сыром и салями. Я видела в холодильнике у них упаковки от тортов, пачки чипсов, бутылки со сладкой газировкой. Двигалась она очень мало. Работа сидячая, домой на машине, вечером – на диван перед телевизором. О спортзале или хотя бы о прогулке перед сном и речи не шло.

Зато в их доме постоянно появлялись чудо-средства для похудения. Какие-то баночки с порошками, которые нужно разводить в воде, капсулы с экстрактом ананаса, чаи для «очищения организма». Оля тратила на это немалые деньги, с верой в глазах рассказывая, что вот это средство ей точно поможет. Она выпивала курс, не теряла ни грамма, расстраивалась на пару дней, а потом находила в интернете новую «панацею».

Прошло пять лет. Они так и жили на съемной квартире. Я как-то спросила Мишу, когда они накопят на ипотеку, ведь оба работают, зарплаты неплохие. Сын вздохнул.

— Мам, какие накопления? Оля опять на обследовании. У нее с гормонами что-то, сердце пошаливает. Все деньги уходят на врачей и анализы. Плюс ее больничные… Ей же не сто процентов платят. Еле-еле концы с концами сводим.

И тут он произнес то, чего я боялась больше всего. — И детей у нас пока не получается. Врачи говорят, что… ну, что Оле нужно сначала здоровье в порядок привести.

Мое материнское сердце рухнуло куда-то в пропасть. Я так мечтала о внуках. Представляла, как буду гулять с коляской, как буду печь для малыша маленькие блинчики, как Миша будет учить его мастерить скворечники, как мы когда-то с его отцом. А теперь этой мечте, кажется, не суждено было сбыться. И причина была очевидна, как день. Любой врач скажет, что при таком весе выносить и родить здорового ребенка – это чудо, если вообще возможно.

Я не выдержала. Вечером позвонила сыну.

— Миша, сынок, я хочу с тобой серьезно поговорить. — Что-то случилось, мам? — Случилось, Миша. Ваша жизнь случилась. Ты понимаешь, что все проблемы – и с деньгами, и с квартирой, и… с внуками, – они из одного корня растут? Оле нужно худеть. Не для красоты, а для жизни! Для вашей общей жизни!

В трубке повисло молчание. Потом Миша глухо ответил: — Мам, я тебя прошу, не надо. Это ее дело. Я не хочу на нее давить, ты понимаешь? Она и так переживает, что не может забеременеть. Если я еще начну ей про вес говорить, это ее просто убьет.

— Давить? Миша, это не давление, это забота! Ты же ее муж! Кто, если не ты, ей поможет? Ты должен ее поддержать, смотивировать! Ходите вместе гулять, готовь ей правильную еду, выкинь из дома все эти чипсы и колу! Она сама не справляется, ты не видишь? Она тонет, а ты стоишь на берегу и боишься «надавить», чтобы протянуть ей руку!

— Мам, она взрослый человек. Она сама все понимает. Я люблю ее такой, какая она есть. И не буду ее заставлять меняться.

И он повесил трубку. А я сидела с телефоном в руке и плакала. От бессилия, от страха за них обоих. Он любит ее. Так сильно, что эта любовь его ослепила. Он не видит, что его попустительство, его нежелание «давить» – это не любовь, а медленное убийство. Он боится обидеть ее сегодня, не понимая, что может потерять ее завтра.

С тех пор я больше не поднимаю эту тему. Я по-прежнему пеку пироги, когда они приходят, но теперь всегда делаю и большой овощной салат. Зову их на дачу, в надежде, что Оля хотя бы походит по участку, подышит воздухом. Она приезжает, садится в кресло на веранде и сидит там до самого вечера, пока Миша копает грядки.

Я смотрю на фотографию на комоде. Два счастливых человека. Мой сын, который так боится причинить боль своей любимой женщине, что позволяет ей разрушать себя. И его жена, добрая, умная, замечательная Оля, которая застряла в этом порочном круге из еды, болезней и самооправданий.

Я люблю их обоих. И мне до смерти страшно. Страшно, что однажды эта фотография останется единственным напоминанием об их общем счастье, которое они не смогли сберечь не из-за отсутствия любви, а из-за ее странной, слепой и губительной формы. И я молюсь. Каждый вечер перед сном я молюсь не о квартире для них и даже уже не о внуках. Я молюсь о том, чтобы они просто были. Здоровые и живые. И чтобы моя материнская тревога оказалась напрасной.