- Они уже вторую ипотеку взяли, а мы пять лет снимаем! - говорю я мужу про семью золовки, а ему все равно

Каждый раз, когда мы приезжаем в гости к Наташе и Серёже, я возвращаюсь домой больная. Не физически — морально. Сажусь на продавленный диван в нашей съёмной однушке, смотрю на чужие обои, которые нельзя переклеить, на чужую люстру, которая раздражает меня пять лет — и хочу выть.

Наташа — сестра моего мужа Димы. Ей тридцать два, как и мне. Замужем за Серёжей восемь лет. Двое детей, собака, машина. И квартира. Своя. Трёхкомнатная, в хорошем районе, с ремонтом, который они сделали сами — потому что могут сверлить стены когда хотят, вешать полки где хотят, красить стены в какой хотят цвет.

А месяц назад они взяли вторую ипотеку. На двушку, под сдачу.

— Инвестиция в будущее, — объяснял Серёжа за семейным ужином. — Пока ставки нормальные, надо брать. Лет через десять это будет пассивный доход.

Наташа кивала, подкладывала ему салат. Дети возились в своей комнате — в своей, отдельной комнате. Собака дремала на лежанке.

Дима молча жевал. Я чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное.

По дороге домой не выдержала:

— Слышал? Вторая ипотека. Под сдачу. А мы даже первую взять не можем.

— Не «не можем». Не хотим.

— Ты не хочешь. Я — хочу.

Дима вздохнул. Этот разговор у нас повторялся сто раз.

— Катя, мы это обсуждали. Ипотека — это кабала на двадцать лет. Серёга вон пашет на трёх работах, детей не видит. Это называется жизнь?

— Это называется цель. У них есть цель, и они к ней идут. А у тебя какая цель? Снимать квартиру до пенсии?

Он замолчал. Смотрел на дорогу. Я знала, что перегнула — но остановиться не могла.

Мы снимаем эту однушку пять лет. Пять лет я плачу тридцать пять тысяч в месяц чужому дяде, который раз в год приезжает проверить сохранность своего имущества и поднимает аренду на пару тысяч. Пять лет я не могу завести кошку — хозяин против. Пять лет не могу сменить эти ужасные шторы — нельзя, хозяйские.

А главное — пять лет эти деньги уходят в никуда. Если бы мы платили ипотеку — платили бы за своё. Строили бы будущее. А так — спонсируем чужое.

Дима этого не понимает. Или не хочет понимать.

— Мне не нужен кредит на шее, — говорит он каждый раз. — Я видел, как отец всю жизнь горбатился, чтобы выплатить долги. Не хочу так.

Его отец действительно много работал. И да, были кредиты. Но в итоге — родительская трёшка, в которой Дима вырос, которую теперь сдают за сорок тысяч. Пассивный доход, между прочим.

Серёжа тоже много работает. Основная работа, фриланс по вечерам, подработки на выходных. Наташа говорит — иногда его сутками не видит. Но у них есть план: закрыть первую ипотеку через три года досрочно, сдавать обе квартиры, к сорока выйти на пассивный доход и наконец выдохнуть.

У Димы плана нет. Есть работа с девяти до шести, стабильная зарплата, вечера с пивом и сериалами. Выходные — на диване. Подработки — «зачем надрываться, жизнь одна».

Жизнь одна. А проживаем мы её в чужих стенах.

После того разговора мы не разговаривали два дня. Потом Дима пришёл мириться — принёс цветы, извинился за резкость. Но ничего не изменилось.

Я попыталась зайти иначе:

— Давай хотя бы посмотрим варианты? Просто посмотрим, прицениться. Может, есть что-то подъёмное.

— Давай, — неожиданно согласился он.

Мы провели выходные на сайтах недвижимости. Нашли несколько вариантов — маленькие студии на окраине, подъёмный первый взнос, платёж почти как наша аренда. Я уже начала надеяться.

А потом Дима посчитал переплату за двадцать лет. И закрыл ноутбук.

— Два ляма. Мы переплатим два миллиона за студию, которая стоит четыре. Это безумие.

— Но мы сейчас платим тридцать пять в никуда! За двадцать лет это будет...

— Семь миллионов. Я тоже умею считать. Но там — просто деньги. А тут — долг. Обязательство. Двадцать лет рабства.

— А там — двадцать лет без своего угла!

Он пожал плечами. Как будто это мелочь. Как будто я придумываю проблему на пустом месте.

Самое обидное — Дима не лентяй. Он хороший специалист, его ценят на работе, зарплата нормальная. Но он... довольствуется. Ему достаточно того, что есть. А мне — нет.

Наташа как-то сказала, когда мы были вдвоём:

— Серёжа мечтает дожить до пятидесяти и бросить работу. Жить на сдачу квартир, путешествовать. Это его мотивация. А какая мотивация у Димы?

Я не знала, что ответить. Какая мотивация? Дожить до пенсии? Не напрягаться?

Может, я несправедлива. Может, его осторожность — это мудрость, а не трусость. Может, Серёжа через десять лет сгорит на работе, и Наташа будет завидовать мне — что муж здоровый, не загнанный.

Но сейчас я завидую ей. До слёз, до боли. Захожу в её квартиру — и чувствую себя нищей родственницей. Смотрю, как она вешает новые картины — и думаю о том, что мне даже гвоздь вбить нельзя без разрешения.

Вчера хозяин позвонил. Поднимает аренду до сорока тысяч. Рынок, говорит, всё дорожает.

Я положила трубку и заплакала. Дима обнял, гладил по голове:

— Ну что ты, Кать... Найдём другую квартиру, дешевле.

Другую. Дешевле. Снова чужую.

Мы шесть лет в браке. Мне тридцать два. Через пару лет хотели детей — но куда? В эту однушку? Потом снимать двушку за шестьдесят? А потом?

Серёжа работает на износ — но у его детей будет наследство. У наших — съёмные стены и мамины слёзы.

Я не знаю, что делать. Уйти — не хочу, люблю его. Смириться — не могу, это не жизнь. Заставить — невозможно, он взрослый человек. Остаётся только завидовать. И ненавидеть себя за эту зависть.