Дочь мужа получает всё, а наш сын идёт по остаточному принципу

Я стою у гладильной доски и разглаживаю маленький свитерок Розовый, с вышитыми зайчиками и надписью «Папина принцесса». Утюг шипит, пар поднимается к потолку, а я думаю о том, что завтра надену это на своего сына. И о том, что его отец в это время будет гулять с дочерью в парке аттракционов.

Артёмке через две недели полтора года. Он уже топает по квартире, хватается за всё подряд, говорит «мама» и «дай», а я до сих пор не могу купить ему нормальный зимний костюм. Потому что нормальный стоит восемь тысяч, а у меня на карте — четыре с копейками. И потому что выходные — это время для Жени.

Дима принёс этот комбинезон вчера. Зашёл с работы сияющий, с пакетом в руках.

— Смотри, Аня отдала! Женька выросла, а вещи почти новые. Тут и на зиму, и на весну хватит.

Я заглянула в пакет. Розовое, сиреневое, с бантиками, с блёстками, с единорогами. Внутри что-то оборвалось, но я промолчала. Просто кивнула и ушла на кухню.

Полтора года назад, когда я только узнала о беременности, мы с Димой сидели на этой же кухне и разговаривали. Точнее, я задавала вопросы, а он отвечал. Мне было важно понять — готов ли он. По-настоящему готов.

— Дим, ты понимаешь, что это значит? У тебя уже есть Женя, ты платишь алименты, а тут ещё один ребёнок. Я уйду в декрет, денег станет меньше.

— Саш, я справлюсь. Серьёзно. Я хочу этого ребёнка. Хочу с тобой семью, нормальную семью. Разберёмся.

Он так уверенно это говорил. Держал меня за руки, смотрел в глаза. И я поверила.

Первые месяцы было терпимо. Когда Артёмка родился, я не думала о том, какого цвета его распашонки. Какая разница, он же моментом из них вырастает? Подгузники, смесь, лекарства — вот что съедало деньги. Мама привозила вещи, подруги отдавали от своих детей, муж привозил вещи своей дочери. Я не жаловалась.

Но ребёнок растёт. И я расту вместе с ним — расту в понимании того, как устроена наша семья.

Женьке семь лет. Она учится в первом классе, ходит на танцы и на рисование. Дима проводит с ней каждые выходные, водит в кино, покупает игрушки. Это нормально, это правильно — он её отец. Я никогда не требовала, чтобы он забыл о ней. Меня бы покоробило, если бы он оказался таким человеком.

Но есть кое-что ещё. Кое-что, о чём я долго не решалась сказать даже себе.

Дима уходит к Жене в субботу утром и возвращается вечером в воскресенье. Иногда остаётся ночевать у Ани — «чтобы Женька не расстраивалась», иногда возит дочь к своим родителям. Два полных дня в неделю он проводит с дочерью. Кино, кафе, зоопарк, детские центры с батутами. Я вижу фотографии в его телефоне — счастливые, яркие, живые.

А с Артёмом? Я пытаюсь вспомнить, когда Дима последний раз играл с сыном. По-настоящему играл, не отвлекаясь на телефон. Читал ему книжку. Гулял с коляской. Купал перед сном.

Не помню. Просто не помню.

Он приходит с работы уставший, ужинает, смотрит в телефон. Артёмка подбегает, тянет за штанину, показывает игрушку. Дима рассеянно треплет его по голове: «Молодец, сынок». И снова в телефон. А по выходным его просто нет.

Однажды я попросила:

— Дим, может, в эту субботу погуляем втроём? В парк сходим, Артёмке уточек покажем.

— Саш, ну ты же знаешь, суббота — это Женькин день. Я и так её редко вижу.

— А Артёма ты видишь каждый день. Но не замечаешь.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Ему полтора года! Что я с ним буду делать? Он ещё маленький, ему мама нужна. А Женька уже большая, она всё понимает, она ждёт меня. Ей нужнее.

Ей нужнее. Это его любимая фраза. Женя старше — ей нужнее внимание. Женя в школе — ей нужнее поддержка. Женя скучает — ей нужнее время с папой.

А Артёму, выходит, ничего не нужно? Потому что он маленький и не умеет ещё сказать: «Папа, поиграй со мной»?

Но вот что меня разрывает изнутри сильнее всего: в прошлом месяце Дима купил Жене новые зимние сапоги за шесть тысяч. А я сына на улицу вывезти не могла, потому что зимних вещей нет, всё мало.

— Дим, нам нужны деньги на зимнее для Артёма.

— Саш, давай на следующей неделе? Я только что за Женькины сапоги отдал, она же в школу в дырявых ходить не будет.

Я не стала спорить. Просто достала телефон и написала маме. Мама прислала три тысячи, хотя они с папой сами в деньгах не купаются.

А вчера этот пакет. Я разложила вещи на диване и сфотографировала. Не для соцсетей — для себя. Чтобы помнить. Комбинезон розовый, комбинезон сиреневый в цветочек, три боди с кружевом, колготки в сердечках. Шапка с помпоном, конечно, розовая.

Моему сыну полтора года. Он, конечно, ещё не понимает. Но я понимаю.

Вечером я не выдержала. Дима сидел на диване, листал телефон — наверняка переписывался с Аней о планах на выходные, — а я подошла и села рядом.

— Дим, нам надо поговорить.

— М? — он даже не поднял глаза.

— Положи телефон, пожалуйста.

Он вздохнул, но положил.

— Я не могу больше одевать Артёма в Женькины вещи. Это девочковое, Дим. Розовое. С бантиками.

— Саш, ну какая разница? Ему полтора года, он не понимает.

— Я понимаю. И другие люди понимают. Мы гуляем, на нас смотрят, меня спрашивают: «Какая милая девочка, как зовут?»

— Ну и что? Объяснишь, что мальчик.

— А почему я должна объяснять? Почему Женя получает новые вещи, а наш сын — её обноски? Почему Женя получает твоё время, а Артём — только «молодец, сынок» между листанием ленты?

Дима встал, прошёлся по комнате.

— Потому что с деньгами сейчас тяжело, Саш! Ты в декрете, я один работаю, а расходов — в два раза больше! И Женя — она старше, ей нужнее внимание, она уже всё понимает, она обижается, если я не прихожу!

— А Артём не обижается? Или ты думаешь, он не замечает, что папа уходит на два дня и возвращается чужой?

— Он маленький! Он не понимает!

— Он всё чувствует, Дима! Дети всё чувствуют!

Он замолчал. Отвернулся к окну.

— Ты сам говорил, что хочешь нормальную семью. Ты настоял, чтобы я рожала. Я была готова подождать, пока встанем на ноги, а ты сказал — сейчас. Сейчас! И я поверила. А теперь выясняется, что нормальная семья — это Женя. А мы с Артёмом — так, приложение.

— Саш, ну это неправда...

— Правда. Ты проводишь с дочерью больше времени, чем с сыном. Ты тратишь на неё больше денег. Ты привозишь сыну её обноски и считаешь это нормальным. А я не прошу, чтобы ты забыл о Жене. Я не прошу, чтобы ты выбирал. Но почему нельзя поровну? Почему нельзя хоть иногда взять Артёма на прогулку? Почему нельзя купить ему хоть что-то новое, мальчишеское?

— Потому что Аня требует. Она звонит, говорит, что Женьке нужно то, нужно это. Я не могу отказать. А ты... ты же понимаешь.

— А мне можешь отказать? Потому что я понимаю?

Он не ответил. Я ушла на кухню и просидела там до темноты.

Я не выходила замуж за человека с ребёнком, чтобы конкурировать с этим ребёнком. Я хотела семью, где всем хватает любви и заботы. Где отец играет с сыном в машинки, читает ему сказки, учит держать ложку.

Но получается, что моего сына любят по остаточному принципу. Остались деньги — купим что-нибудь. Остались вещи — передадим. Осталось время — уделим. Остаточный ребёнок.

Утром Дима ушёл на работу молча. Не поцеловал, не попрощался. И даже не заглянул в детскую, где Артёмка уже проснулся и звал: «Папа? Папа?»

Я покормила сына, одела его — в тот самый розовый свитерок, потому что выбора не было — и вышла на прогулку. На детской площадке сидели другие мамы. Одна из них посмотрела на Артёма и улыбнулась.

— Какая хорошенькая! Сколько ей?

Я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Это мальчик. Артём. Полтора года.

— Ой, простите! Просто комбинезончик такой... розовый.

— Да, — сказала я. — Розовый.

И отвернулась, чтобы она не видела моих глаз.

Я не знаю, что будет дальше. Скоро нам обещали садик, я выйду на работу. Может, тогда станет легче. Хотя бы я смогу сама покупать сыну нормальную одежду.

Но дело ведь не только в деньгах и не только в одежде. Дело в том, что мой муж не видит проблемы. Для него розовый комбинезон — это решение, а не унижение. Для него провести выходные с дочерью, пока сын сидит дома с мамой — это норма. «Она старше, ей нужнее».

Я люблю Диму. Я понимаю, что ему тяжело. Два ребёнка, две семьи, бывшая жена, которая требует и давит.

Но иногда понимания недостаточно. Иногда хочется, чтобы поняли тебя. И твоего сына, который каждое утро спрашивает: «Папа?» — и слышит в ответ только тишину.