Отец переписал квартиру на сестру, а когда она его выгнала, пришёл ко мне

Звонок раздался в воскресенье утром. Незнакомый номер, но голос я узнала сразу — даже спустя три года без общения.

— Марина, это папа. Мне нужна твоя помощь.

Я молча слушала сбивчивый рассказ о том, как Инна — моя старшая сестра — попросила его съехать из квартиры. Той самой квартиры, которую он переписал на неё пять лет назад, оставив меня ни с чем.

— Она говорит, что хочет сдавать жильё. Представляешь? Выгоняет родного отца ради денег!

Представляю. Очень хорошо представляю. Потому что пять лет назад я слышала от него другие слова — про надёжную Инну, которая будет заботиться о старике, и про меня, которая «всё равно замужем и обеспечена».

— Папа, я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Пусти пожить, пока не разберусь с ситуацией. Месяц-два, не больше. Ты же не оставишь отца на улице?

Оставлю или нет — вопрос, на который я не знала ответа. Но точно знала одно: прежде чем принимать решение, нужно вспомнить всё с самого начала.

Мама умерла, когда мне было двадцать пять, Инне — тридцать. Отец остался один в трёхкомнатной квартире, которую они с мамой получили ещё в советские времена. Хорошая квартира в центре города, с высокими потолками и видом на парк.

Первые годы всё шло нормально. Мы с сестрой навещали отца по очереди, помогали с бытом, возили по врачам. Потом Инна развелась и переехала к нему — временно, как она говорила. Временно растянулось на три года.

Я не возражала. У меня была своя жизнь — муж, работа, съёмная квартира. Мы откладывали на первый взнос по ипотеке и надеялись, что когда-нибудь отец поможет. Не деньгами даже — просто разделит квартиру между дочерьми, как делают нормальные родители.

Разговор о наследстве завела Инна. Вернее, не о наследстве — о дарственной.

— Папе семьдесят два года, — объясняла она мне по телефону. — Мало ли что случится. Если квартира будет на мне, я смогу быстро решать все вопросы. А то знаешь, как бывает — человек в больнице, а документы оформить некому.

Звучало логично. Я только спросила:

— А почему на тебе? Может, на двоих оформить?

— Марин, ну ты же понимаешь. Я живу с папой, ухаживаю за ним. Ты — далеко, у тебя своя семья. Это справедливо.

Справедливо. Это слово я потом вспоминала много раз.

Отец позвонил через неделю — сообщить, что подписал дарственную. Голос был виноватым, но решительным.

— Дочка, ты не обижайся. Инна правильно говорит — она рядом, она помогает. А тебе Костя квартиру купит, он же хорошо зарабатывает.

— Папа, Костя работает менеджером, а не олигархом. Мы три года копим на первый взнос.

— Ну вот, накопите. Вы молодые, справитесь.

Я пыталась объяснить, спорить, даже плакала. Бесполезно. Решение было принято — без моего участия, за моей спиной. Инна получила всё, я — ничего.

Муж тогда сказал: «Забей. Это их семейные дела. Сами справимся». И мы справились — влезли в ипотеку, затянули пояса, десять лет выплачивали за крошечную двушку на окраине. Пока Инна жила в просторной трёшке в центре, пока отец радовался заботливой дочери.

С отцом мы почти перестали общаться. Не потому что я объявила бойкот — просто не о чем стало говорить. Каждый разговор упирался в больную тему, каждая встреча заканчивалась неловким молчанием. Проще было отдалиться, чем постоянно бередить рану.

С Инной отношения умерли окончательно. Она звонила пару раз — хвастаться ремонтом в «своей» квартире. Я вежливо поздравляла и клала трубку.

И вот теперь — звонок. Папа, которому негде жить. Справедливость, которая оказалась не такой уж справедливой.

Я согласилась на встречу — не дома, в кафе. Хотела сначала выслушать, понять масштаб происходящего.

Отец постарел. Не так, как стареют постепенно, а резко, будто за последний год прожил десять. Сгорбленный, растерянный, с потухшими глазами.

— Она привела мужчину, — рассказывал он, помешивая остывший чай. — Какого-то бизнесмена. Говорит, будут жить вместе. А я мешаю. Сначала намекала, что неплохо бы мне найти отдельное жильё. Потом прямо сказала — съезжай.

— И что ты ответил?

— Напомнил, что это мой дом. Что я здесь сорок лет прожил. А она... — он замолчал, глядя в стол. — Она сказала, что это её дом. По документам. И что я могу идти куда хочу.

Я смотрела на отца и пыталась найти в себе сочувствие. Где-то оно наверняка было — всё-таки родной человек. Но поверх него лежал толстый слой обиды, которую я носила в себе пять лет.

— Папа, ты помнишь, что говорил мне, когда подписывал дарственную?

Он поднял глаза.

— Марина, я понимаю, к чему ты ведёшь...

— Ты говорил, что Инна надёжная. Что она будет заботиться. Что это справедливо — отдать всё ей, потому что она рядом.

— Я ошибся. Признаю. Но это же не повод бросать отца в беде?

Я молчала. Слишком много всего хотелось сказать, и слова толкались в горле, не находя выхода.

— Ты понимаешь, что я десять лет выплачивала ипотеку? — заговорила наконец. — Десять лет экономила на всём, отказывала себе в отпусках, в нормальной одежде. Потому что «Костя хорошо зарабатывает» и «вы молодые, справитесь». А Инна в это время делала ремонт в квартире, которую ты ей подарил.

— Доченька...

— Я не закончила. Ты выбрал её. Осознанно, добровольно. Решил, что я справлюсь сама, а ей нужна помощь. Теперь выяснилось, что выбрал неправильно. И ты приходишь ко мне — к той дочери, которую списал со счетов.

Отец смотрел на меня мокрыми глазами.

— Я не списывал тебя. Я просто думал...

— Что думал? Что я буду всегда на подхвате? Что обо мне можно не заботиться, потому что я и так выкручусь?

Он молчал. Нечего было ответить.

Домой я вернулась разбитая. Рассказала мужу о встрече, он слушал молча, не перебивая.

— Что будешь делать? — спросил он в конце.

— Не знаю.

— Если пустишь — я пойму. Это твой отец.

— А если не пущу?

— Тоже пойму. После того, что он сделал — имеешь право.

Я любила Костю за это. За то, что он не давал советов, когда я не просила. За то, что уважал мои решения, даже если они были трудными.

Следующие дни я провела в раздумьях. Вспоминала детство — как отец учил меня кататься на велосипеде, как читал сказки перед сном. Вспоминала юность — как оплачивал мой институт, как радовался моему диплому. Вспоминала и другое — как всегда ставил Инну на первое место, как отмахивался от моих просьб, как принял решение о квартире, даже не обсудив со мной.

Позвонила Инна. Голос был раздражённым, без тени раскаяния.

— Ты в курсе, что папа на тебя давит? Не вздумай его пускать, это манипуляция.

— А ты в курсе, что выгоняешь семидесятисемилетнего старика на улицу?

— Он не на улицу. Есть социальные службы, есть дома престарелых. В конце концов, есть ты.

— Интересная логика. Квартиру получила ты, а заботиться о нём должна я?

— Я пять лет заботилась! Имею право на личную жизнь.

— Ты пять лет жила в бесплатной трёшке в центре. Это не забота — это выгодная сделка.

Инна бросила трубку. Я поняла, что сестры у меня больше нет. Впрочем, была ли она когда-нибудь — большой вопрос.

Отец звонил каждый день. Сначала просил, потом умолял, потом плакал. Каждый разговор оставлял на душе тяжёлый осадок.

— Ты не понимаешь, — твердил он. — Я старый, больной. Куда я пойду?

— Может, стоило подумать об этом пять лет назад?

— Я думал, Инна меня не бросит. Я же ей всё отдал.

— Вот именно, папа. Вот именно.

Решение пришло неожиданно — после разговора с мамой Кости. Она спросила, что происходит, я рассказала. Свекровь слушала, качала головой.

— Тяжёлая ситуация, Мариночка. Но знаешь, что я думаю? Если ты его сейчас бросишь — будешь жалеть. Не ради него. Ради себя. Чтобы потом не мучиться, что могла помочь и не помогла.

— А если помогу — не буду жалеть?

— Будешь. Но по-другому. Лучше жалеть о том, что сделала правильно, чем о том, что поступила жестоко.

Я думала над её словами всю ночь. Ворочалась, не могла уснуть. А утром приняла решение.

Отцу позвонила сама.

— Можешь приехать. Но есть условия.

— Какие угодно условия! — обрадовался он.

— Первое. Ты идёшь к юристу и составляешь завещание, в котором всё, что осталось, переходит мне. Включая твои претензии к Инне по квартире, если они есть.

— Есть, — он замялся. — Можно оспорить дарственную. Я не был в здравом уме, она давила...

— Вот и займёшься этим. Второе. Ты живёшь по нашим правилам. Никаких жалоб, никаких требований. Мы тебя не выгоняем — но и ты не качаешь права.

— Конечно, конечно.

— И третье. Ты один раз — один! — честно говоришь мне, почему тогда выбрал Инну. Без отговорок, без оправданий. Просто правду.

Пауза была долгой. Потом отец заговорил — тихо, надломленно.

— Потому что она была похожа на мать. Такая же сильная, уверенная. А ты... Ты всегда напоминала мне о маминой болезни. Не внешне — по-другому. Смотрела так же. Я не мог это видеть.

Я закрыла глаза. Вот, значит, как. Всё эти годы я платила за то, что была похожа на маму. За взгляд, за манеры, за что-то, чего сама не осознавала.

— Приезжай, — сказала я и положила трубку.

Отец живёт у нас третий месяц. Юрист работает над оспариванием дарственной — говорит, шансы есть. Инна прислала гневное письмо, обещала засудить всех. Я не ответила.