- Ты не можешь помочь родной сестре? У тебя же три квартиры! - ныла сестра

Мне было шестнадцать, когда я впервые встала за кассу в продуктовом магазине. Смена начиналась в шесть утра, заканчивалась в два дня, а потом я бежала в школу ко второй смене. Спала по пять часов. Иногда меньше.

Многие думают, что это какой-то героизм. Это не героизм. Это просто жизнь, в которой не было другого выбора.

Мама родила меня в двадцать лет от мужчины, который испарился ещё до моего появления на свет. Потом, когда мне было семь, появилась Маша — от другого мужчины, который тоже не задержался. Алиментов не было ни от первого, ни от второго. Мама работала санитаркой в поликлинике за копейки, подрабатывала уборщицей по вечерам. Денег всё равно не хватало.

Когда мне исполнилось четырнадцать, я начала вполне ясно понимать цифры. Сколько стоит квартплата, сколько уходит на еду, сколько нужно на школьные принадлежности для двоих. Математика была простая и беспощадная: мы не выживали, мы медленно тонули.

В шестнадцать я пошла работать. Официально — не могла, поэтому первые полгода получала деньги в конверте. Потом оформилась. Школу закончила кое-как, но закончила. Поступила на заочное отделение — экономический факультет. Училась урывками, между сменами, в транспорте, ночами перед сессией. Диплом получила в двадцать три, и он до сих пор лежит где-то в шкафу. Не красный, обычный. Но мой.

Всё это время я работала и помогала маме. Отдавала ей половину зарплаты, иногда больше. Маша росла, ей нужны были секции, репетиторы, красивая одежда — как у всех девочек в классе. Я покупала ей куртки и кроссовки, пока сама носила одно и то же пять лет подряд.

Мне было двадцать два, когда мама познакомилась с Виктором Сергеевичем. Хороший мужик, спокойный. Не олигарх, но крепкий середнячок — своя машина, дача, стабильная работа начальником цеха. Они расписались через полгода. Мама переехала к нему, Машу забрала с собой.

И я впервые за шесть лет выдохнула.

Больше не нужно было отдавать половину зарплаты. Я осталась одна в нашей съёмной однушке и начала считать по-другому. Теперь я откладывала.

Пять лет. Пять лет я жила в режиме максимально жёсткой экономии, запрещая себе даже думать о каких-то излишках. В двадцать семь я взяла ипотеку на маленькую студию — двадцать четыре квадратных метра.

Это был самый счастливый день моей жизни. У меня появился свой угол. Моя собственность. Моя.

А через два года случилось странное.

Мне позвонили с незнакомого номера, мужской голос назвал мои фамилию, имя, отчество и даже дату рождения. Я напряглась — обычно так начинаются неприятности. Но это оказался адвокат. Мой биологический отец хотел со мной встретиться.

Отец. Человек, которого я никогда не видела и о котором знала только то, что он сбежал ещё до моего рождения.

Мы встретились в больнице. Он лежал там уже третью неделю — онкология, четвёртая стадия. Жизнь его потрепала основательно: два развода, банкротство, алкоголь, одиночество. Детей, кроме меня, не было. Он хотел облегчить совесть. Может, и правда раскаивался — не знаю. Меня это уже не трогало. Я слушала его извинения с пустым лицом. Двадцать девять лет без отца научили меня жить без этих сантиментов.

Через полгода он умер. Свою двухкомнатную квартиру переписал на меня. Единственное, что я от него получила. Гордая героиня какого-нибудь романа обязательно бы отказалась, а вот я не стала, не в том положении.

Квартиру отца я стала сдавать. Деньги от аренды пускала на погашение ипотеки. Закрыла её за три года вместо пятнадцати. Пожила спокойно год — и взяла новую ипотеку. Люди называли меня сумасшедшей. Говорили: «Оля, остановись. Зачем тебе столько? Живи уже». А я не могла объяснить им этот страх. Страх человека, который с шестнадцати лет знает, что никто не придёт на помощь. Что если ты сам не обеспечишь себе подушку безопасности — её не будет.

К тридцати шести у меня было три квартиры. Студия, в которой я жила. Отцовская двушка. И двушка, которую я купила в ипотеку.

Двадцать лет работы. Двадцать лет экономии, подработок, бессонных ночей.

Я уволилась. Впервые в жизни я могла позволить себе не работать. Арендная плата с двух квартир покрывала все мои потребности и ещё оставалась. Иногда я брала фриланс — скорее от скуки, чем от необходимости. Ходила в бассейн, читала книги, гуляла днём по городу, когда все нормальные люди сидят в офисах.

Это было счастье. Тихое, заслуженное счастье.

А потом позвонила Маша.

— Оль, нам надо поговорить. Я беременна.

— Поздравляю, — искренне сказала я.

— Спасибо. Слушай, у нас такая ситуация... Димка работает, но на съём и ребёнка нам не хватит. Мы подумали — может, ты нас пустишь пожить? Временно. Пока не встанем на ноги.

Я молчала.

— Оль? Ты же всё равно в студии. А у тебя ещё квартиры есть. Мы бы в ту, отцовскую переехали, там места больше. Мы бы за коммуналку платили.

— Я сдаю отцовскую за сорок пять тысяч в месяц, — сказала я.

— Ну да, я понимаю. Но мы же семья.

— Нет, Маша.

Повисла пауза.

— В смысле — нет?

— В прямом. Я не пущу вас жить в свои квартиры. Ни в одну из них.

Она не кричала. Просто отключилась. А через час позвонила мама.

— Оля, что ты творишь? Это твоя сестра! Она беременна!

— Я знаю.

— И что? Ты не можешь помочь родной сестре? У тебя же три квартиры!

— Мам, — я старалась говорить спокойно. — Я двадцать лет работала, чтобы иметь этот доход. Двадцать лет. Я начала в шестнадцать, когда Машке было девять. Она даже не знала, что такое нехватка денег — потому что я их приносила.

— Ты сейчас меня попрекаешь?

— Нет. Я объясняю. Маша закончила университет на дневном. Я — на заочном, между сменами. Маша год искала работу после диплома. Я работала с первого дня. Маша вышла замуж в двадцать пять, и муж её содержал. Я никогда не была замужем, и меня никто не содержал. Ты давала ей деньги. Мне ты никогда не давала — потому что я давала тебе.

— Это разные ситуации.

— Правильно. Разные. Поэтому и результат разный.

Мама бросила трубку.

Через неделю пришла Маша. Лично. Стояла в дверях моей студии и смотрела на меня влажными глазами.

— Оля, почему ты такая жестокая?

— Я не жестокая. Я честная.

— Тебе что, денег мало? У тебя будет аренда со второй квартиры, а ещё ты можешь немного поработать...

— Маша, я уже "немного поработала". Я их заработала. Каждый рубль. И нет, мне не мало. Мне достаточно. Но это моё. Я имею право на свою жизнь.

— А как же семья?

— А где была семья, когда мне было восемнадцать, и я работала на двух работах, чтобы ты могла ходить на танцы? Где была семья, когда я брала ипотеку и экономила на еде? Никто не спрашивал, нужна ли мне помощь. Потому что я справлялась. А теперь, когда я справилась — вы пришли за результатом.

Маша ушла. Больше она не звонила. Мама тоже замолчала.

Прошло четыре месяца. Они нашли другой выход — переехали к свекрови. Тесно, неудобно, но справились. Как справлялась когда-то я.

Мне не стыдно. Я не обязана платить за чужие решения. Маша не работала — это был её выбор. Маша родила ребёнка без жилья — это был её выбор. Я сделала другие выборы. И я имею право пожинать их плоды.

Мне тридцать шесть. У меня три квартиры, тишина в доме и спокойная совесть. Я своё право на эту жизнь заработала. И я больше никому ничего не должна.