Родители делают вид, что у нас был идеальная семья, но с мы с братом знаем правду

Мне тридцать два года, и я до сих пор вздрагиваю, когда кто-то резко повышает голос. Это рефлекс, который я не могу контролировать. Тело помнит то, что родители так старательно забыли.

Я выросла в семье, которая — если верить маме с папой — была образцово-показательной. Если верить мне и моему брату Феде — была чем-то совсем другим.

Федя старше меня на три года. Когда мы были маленькими, он казался мне самым сильным человеком в мире. Не потому что защищал от хулиганов во дворе, а потому что умел молчать, когда на кухне начиналась очередная война.

Родители ругались постоянно. Не так, как показывают в фильмах — красиво, с битьём посуды и хлопаньем дверей. Нет, они грызлись. Методично, изматывающе, иногда часами. Отец язвил, мать огрызалась, потом они меняли роли. Развод? Об этом даже речи не шло. «Ради детей» — говорили они знакомым. А мы с Федей сидели в соседней комнате и мечтали, чтобы они всё-таки разошлись. Может, тогда стало бы тише.

Но тишины не было. Когда им надоедало ругаться друг с другом, они переключались на нас.

Помню, как мне было одиннадцать. Я получила четвёрку по математике — единственную в четверти. Мама смотрела в дневник так, будто я принесла домой повестку из полиции.

— Это что такое? Ты вообще соображаешь? Руки бы тебе пообломать за такое!

Отец сидел рядом и кивал:

— Бестолочь растёт. В кого такая тупая — не пойму.

Я стояла и плакала. Не от обиды на четвёрку — от того, как они на меня смотрели. С отвращением. Как на что-то сломанное, неправильное.

Федя получал ещё больше. Мальчик, старший — на него возлагали надежды. Когда надежды не оправдывались, ему доставалось за двоих. «Дебил», «тупица», «ничтожество» — эти слова стали частью нашего домашнего словаря. Родители не стеснялись в выражениях. Они вообще ни в чём не стеснялись, даже в рукоприкладстве.

А ещё были обещания. Бесконечные обещания, которые никогда не выполнялись.

Мне обещали велосипед на день рождения. Я ждала полгода, рассказывала подружкам, представляла, какого он будет цвета. В день рождения на столе лежала дешёвая кукла и шоколадка.

— А велосипед? — спросила я.

— Какой велосипед? — мама подняла брови. — Они ж дорогущие, с дуба рухнула?

— Но ты же говорила...

— Что я говорила? Ничего я не говорила! Придумала себе и теперь недовольна. И что за тон вообще? Мы тут стараемся, а ты нос воротишь!

Я научилась молчать. Федя тоже. Мы оба поняли: спорить бесполезно. Наши слова не имеют значения. Правда — это то, что говорят родители. Даже если эта правда меняется каждый день.

Феде обещали помочь с институтом. Оплатить подготовительные курсы, репетиторов. Он готовился сам, как мог, и когда не поступил с первого раза — получил очередную порцию презрения.

— Мы же тебе всё дали! Все условия! А ты...

Какие условия? Крики по вечерам? Постоянные унижения? Обещания, которые испарялись как дым?

Но нет. Мы, дети, всё придумали. Нам показалось. Мы неблагодарные.

Когда мне было двадцать, я съехала от родителей. Федя ушёл ещё раньше, сразу после армии. Мы оба начали дышать.

Странное ощущение — приходить домой и не бояться. Не прислушиваться к голосам, не гадать, какое сегодня настроение у мамы, не сжиматься в комок при звуке ключа в замке. Я прожила так двадцать лет и думала, что это нормально. Что у всех так.

У всех не так.

Потом начались звонки. Мама звонила, жаловалась на здоровье, на отца, на жизнь. Между жалобами вставляла:

— Что-то вы совсем нас забыли. Неделю не звонила! Федька вообще пропал, ни слуху ни духу! Вот так и вкладывай душу в детей, никакой благодарности!

Я слушала и кивала. Потом вешала трубку и сидела, уставившись в стену. Какую душу? Где она была, когда Федю хлестали по щекам за разбитую случайно чашку? Где она была, когда меня трясло от страха идти домой с неидеальными оценками?

Федя перестал звонить первым. Он пробовал разговаривать, объяснять. Один разговор я слышала по громкой связи — он ко мне в гости приехал, и тут мама позвонила.

— Мам, я не хочу приезжать на праздники, потому что каждый раз это заканчивается скандалом.

— Каким скандалом? Когда это у нас скандалы были?

— Всегда. Всю жизнь. Вы с отцом постоянно ругались, на нас орали...

— Да что ты выдумываешь! — мамин голос стал визгливым. — Никогда такого не было! У нас прекрасная семья была, мы вас любили, заботились... Ты вообще в себе? Может, тебе к врачу надо?

Федя отключился. Посмотрел на меня — молча. В его глазах было столько усталости, что я всё поняла без слов.

— Бесполезно, — сказал он.

И я знала, что он прав.

Прошло ещё пять лет. Родители постарели, притихли. Ругаются меньше — наверное, сил не хватает. Живут всё там же, в нашей старой квартире, где стены помнят всё то, что они так старательно забыли.

Федя не общается с ними совсем. Заблокировал номера, не приходит на семейные события, просто игнорирует их. Мама плачет мне в трубку:

— Как он может? Мы же родители! Мы всё для него...

Я молчу. Что тут скажешь?

Я общаюсь. Звоню раз в неделю, приезжаю на дни рождения и праздники. Не потому что хочу — потому что должна. Это въелось в меня намертво, это чувство долга перед людьми, которые дали мне жизнь. Даже если эта жизнь долго казалась наказанием.

В последний мой приезд случился разговор, после которого я неделю не могла прийти в себя.

Мы сидели за столом, пили чай. Мама показывала старые фотографии.

— Посмотри, какие вы с Федей славные были! Как мы хорошо жили...

— Мам, — я не знаю, что на меня нашло. — Мы не хорошо жили. Вы постоянно ругались. Орали на нас. Помнишь, как папа Федю идиотом назвал при его друзьях? Как ты меня за волосы через комнату тащила? Это для тебя "хорошо жили"?

Мама медленно положила фотографию. Лицо её изменилось — стало красным, как в детстве, когда она заводилась.

— Что? Что ты несёшь?

— Правду.

— Какую правду? Да никогда такого не было! Ты что вообще придумала? Это Федька тебе голову задурил, да? — она начала задыхаться от возмущения. — Мы вас кормили, одевали, ночами не спали! А вы теперь... Вы нас грязью поливаете! Родных родителей! У нас семья нормальная была! Никто голос не повышал!

Я встала.

— Мам, я пойду.

— Иди! Иди! Неблагодарная!

Я ушла.

Теперь я думаю: это не злой умысел. Они правда не помнят. Или помнят, но иначе — так, как им удобно. Их правда — это дети, которых любили, которым «всё дали», которых воспитали. Наша правда — это крики, унижения, боль, страх и пустые обещания.

Две правды, которые никогда не пересекутся.

Федя выбрал тишину. Полную, окончательную. Я его не осуждаю. Иногда я ему завидую.

Я выбрала долг. Звоню по воскресеньям, слушаю жалобы, приезжаю на праздники. Улыбаюсь, киваю, пью чай. Внутри — пустота. Та любовь, которую я могла бы испытывать, выгорела давно, ещё в детстве, под крики и оскорбления.

Мне тридцать два. Я хожу к психологу, учусь не вздрагивать от громких голосов, учусь не извиняться за своё существование. Медленно, по сантиметру, выкарабкиваюсь из того, что они называют «счастливым детством».

Они этого никогда не признают. Никогда не извинятся. Они умрут в твёрдой уверенности, что были прекрасными родителями, а дети выросли неблагодарными.