Не общаюсь с родителями много лет, а они всё думают, что имеют надо мною власть

Мои родители — люди старой закалки, как они сами любят говорить. Отец — начальник отдела в крупной компании, мама — главный бухгалтер. Всю жизнь они точно знали, как правильно. Что надеть. Что сказать. С кем дружить. Куда поступать. Кем быть.

А я — их единственная дочь. Инвестиция, как однажды выразился отец за ужином. Я тогда училась в седьмом классе и хотела записаться в театральную студию. Мне казалось, что это так здорово — выходить на сцену, примерять разные роли, быть кем-то другим хотя бы на час.

— Глупости, — отрезал отец. — Ты будешь ходить на английский и математику. Для поступления.

— Но мне не нравится математика...

— Татьяна, — мама посмотрела на меня тем самым взглядом, — пока мы тебя кормим и одеваем, своего мнения у тебя быть не должно. Мы лучше знаем, что тебе нужно.

Эту фразу я слышала сотни раз. В разных вариациях, по разным поводам. Хочу встречаться с мальчиком из параллельного класса — нет, он из неблагополучной семьи. Хочу поехать с подругами на море после выпускного — нет, это опасно. Хочу поступить на журналистику — нет, будешь экономистом.

Я пыталась бунтовать. Правда, пыталась. В шестнадцать лет покрасила волосы в рыжий — меня заставили перекраситься обратно. В восемнадцать попробовала уйти из дома к подруге — отец приехал и забрал меня, как ребёнка. В двадцать отказалась ехать с ними на дачу — мне заблокировали карту на месяц.

Каждый раз я сдавалась. Потому что была финансово зависима. Потому что боялась. Потому что где-то внутри всё ещё надеялась, что однажды они поймут. Что увидят во мне взрослого человека. Что начнут уважать.

Перелом случился, когда мне исполнилось двадцать два. Я только получила диплом — экономиста, конечно, как хотели родители. И вот однажды вечером они пригласили меня на «семейный ужин», где оказался ещё один гость. Антон. Сын маминой коллеги.

«Хороший мальчик из приличной семьи» — так его представили. Двадцать семь лет, юрист, своя квартира. Идеальная партия. Мы должны были познакомиться и «посмотреть, что из этого выйдет».

Антон оказался скучным, высокомерным и смотрел на меня как на покупку в магазине. Оценивающе. После ужина родители сообщили, что я произвела хорошее впечатление, и в следующие выходные мы поедем знакомиться с его семьёй.

— Я не хочу, — сказала я.

— Таня, не начинай.

— Я не хочу встречаться с этим человеком. Он мне не нравится.

— Это не обсуждается, — отец даже не оторвался от телевизора. — Тебе двадцать два года. Пора думать о будущем. А не о глупостях вроде «нравится — не нравится».

И тут что-то во мне сломалось. Или наоборот — наконец срослось. Я вдруг поняла с пугающей ясностью: это не закончится никогда. Мне будет тридцать, сорок, пятьдесят — и они всё ещё будут решать за меня. Мой муж, мои дети, мой дом — всё будет их выбором.

— Нет, — сказала я. — Я не поеду.

— Татьяна...

— Нет. Я не буду встречаться с человеком, которого вы для меня выбрали. Я не вещь.

Что было дальше — помню смутно. Крики. Обвинения. Слёзы мамы. Холодное бешенство отца. Утром мне сообщили, что мой банковский счёт заблокирован. Ключи от машины забрали. И если я не одумаюсь — могу считать себя чужим человеком.

Я не одумалась.

Первый год был тяжёлым. Я снимала комнату в коммуналке с тремя соседками. Работала днём в офисе, вечерами подрабатывала репетитором. Считала каждую копейку. 

Но я была свободна. Впервые в жизни я сама решала, что мне есть на завтрак. Сама выбирала, какой фильм посмотреть вечером. Сама определяла, с кем дружить. Это было страшно и прекрасно одновременно.

Через два года я познакомилась с Игорем. На дне рождения общего знакомого. Он был весёлый, открытый, немного нескладный — и совершенно не похож на «хороших мальчиков из приличных семей», которых так ценили мои родители. Он работал маркетологом, увлекался походами и смеялся так заразительно, что невозможно было не улыбнуться в ответ.

Через полгода мы съехались. Через год он сделал мне предложение. Я сказала «да», потому что это был мой выбор. Первый большой выбор в моей жизни, который я сделала сама.

На свадьбу я решила позвать родителей. Не знаю зачем. Наверное, где-то в глубине души всё ещё жила та девочка, которая хотела их одобрения. Я позвонила маме — впервые за три года.

— Мама, я выхожу замуж. Свадьба через два месяца. Я хочу, чтобы вы пришли.

Пауза. Потом холодный голос:

— За кого? За этого своего? Который даже квартиры нормальной не имеет?

— Мама, он хороший человек...

— Татьяна, ты совершаешь ошибку. Но это твоя жизнь. Мы не придём.

И они не пришли. Свадьба была небольшой, скромной, счастливой. Родители Игоря приняли меня как родную. Его мама улыбалась, когда мы танцевали первый танец. Я смотрела на неё и думала: вот так, значит, бывает. Родители, которые радуются за своих детей. Которые не пытаются ими управлять.

Мишке сейчас четыре. Он похож на Игоря — такой же светловолосый, такой же непоседливый. Любит конструкторы и рисовать. Мои родители никогда его не видели. Даже на фотографии.

Я отправляла им сообщение, когда он родился. Написала коротко: «У вас внук. Михаил. Три пятьсот». Ответа не было.

Я привыкла. Почти. Научилась не думать об этом, не ждать звонка на день рождения, не надеяться на открытку к Новому году. Построила свою жизнь, свою семью, свой мир — без них.

А потом, две недели назад, позвонил отец.

Я не сразу узнала его голос. Он постарел, стал глуше. Но тон остался прежним — властным, не терпящим возражений.

— Татьяна, нам надо поговорить. Мы с матерью посовещались. Мы готовы тебя принять обратно. С ребёнком. Но ты должна развестись.

Я даже не сразу поняла, о чём он.

— Что? Развестись?

— Твой брак был ошибкой, мы это с самого начала говорили. Пора исправлять.

— Папа, я замужем пять лет. У меня семья. Я никуда не собираюсь уходить.

— Татьяна, — его голос стал жёстче, — хватит своевольничать. Мы даём тебе шанс. Не будь дурой.

— Я не...

— И учти: если ты продолжишь упрямиться — наследства тебе не видать. Ни квартиры, ни дачи, ни машины. Ничего. Подумай хорошенько, прежде чем отказываться.

Он повесил трубку. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и не могла пошевелиться. Игорь нашёл меня через десять минут — так и стоящую, смотрящую в одну точку.

— Таня? Что случилось?

Я рассказала. Он обнял меня, и я наконец заплакала. Не из-за наследства — мне и правда всё равно. Я давно ни на что не рассчитывала. Плакала от того, что даже сейчас, через столько лет, они не изменились.

Прошло две недели. Я по-прежнему не могу это понять.

Как можно не видеть внука? Как можно требовать от дочери развода — просто чтобы доказать свою власть? Как можно разменивать отношения на деньги?

Игорь говорит, что некоторые люди просто не умеют любить иначе. Что для них контроль — это и есть забота. Что они искренне верят, будто знают лучше.

Может, он прав. Может, мои родители действительно желали мне добра — по-своему. Но их «добро» душило меня. Их «любовь» была клеткой.

Я смотрю на Мишку, который строит башню из кубиков, и думаю: я никогда не буду такой. Я буду слушать его. Я буду уважать его выбор. Даже если он захочет стать художником, или уехать в другую страну, или жениться на ком-то, кого я не одобряю — я буду рядом.

Жаль, что мои родители этого так и не поняли.