Родители мужа - чудесный люди, но разговаривают матом, а у нас маленький ребёнок!

Когда Саша сказал мне, что хочет познакомить с родителями, я обрадовалась. Полгода встречаемся, пора уже. Я тогда представляла себе классическую картину: чай, пирог, вежливые расспросы о работе и планах на жизнь. Накануне встречи Саша отвёл меня в сторону и как-то неловко начал:

— Даш, я должен тебя предупредить. Мои родители... они нормальные, честно. Но они всю жизнь на стройке. Отец прорабом работает, мать в снабжении. Начинали с самых низов. Там, понимаешь, специфика общения определённая.

Я не сразу поняла.

— В смысле?

— В смысле они матом разговаривают. Не ругаются — именно разговаривают. Это как второй язык. Они не со зла, просто по-другому не умеют.

Я тогда легкомысленно отмахнулась. Подумаешь, матом. Я же взрослый человек, не институтка какая-нибудь. Слышала в жизни всякое.

Но я была не готова.

Ольга Петровна открыла дверь, радостно меня обняла и выдала такую тираду про то, как она рада знакомству и какой у неё сын замечательный, что у меня уши в трубочку свернулись. Слова были добрые. Интонация была тёплая. А вот лексика... У меня в семье папа максимум говорил «блин», когда ронял что-нибудь на ногу. Мама вообще считала, что приличные люди так не выражаются.

Ярослав Викторович оказался под стать жене. Грузный мужчина с натруженными руками, добрыми глазами и абсолютно непечатной речью. Он искренне интересовался моей работой, расспрашивал о родителях, подкладывал мне салат — и всё это сопровождал такими выражениями, что я периодически забывала, о чём меня спрашивают.

Саша потом спросил, как впечатления. Я честно сказала: шок. Не от них как людей — люди прекрасные. Открытые, гостеприимные, искренние. Но от того, как они это всё озвучивают. В моём мире так просто не разговаривали.

Но человек ко всему привыкает. Через полгода я уже почти не замечала. Через год могла спокойно вести беседу, мысленно «переводя» их речь на цензурный вариант. Я поняла, что мат для них — это не агрессия и не грубость. Это просто языковая норма их среды. Тридцать лет на стройке. Сначала разнорабочие, потом выше, выше. Ярослав Викторович сейчас уважаемый человек, к нему бригады прислушиваются. Ольга Петровна в своём отделе незаменима. Они честно зарабатывали свой авторитет, с нуля строили и объекты, и жизнь. Просто делали это в среде, где изящная словесность не в почёте.

Мы с Сашей поженились, я окончательно влилась в семью. Свёкры меня приняли хорошо. Никаких конфликтов, никаких претензий. Ольга Петровна даже сдерживалась при мне первое время — было видно, как ей тяжело подбирать слова, она запиналась, путалась, потом махала рукой и говорила как привыкла. Я ценила эти попытки.

А потом я забеременела.

Радость, конечно. Счастье. Все ждали, готовились. Свёкры сразу начали планировать, что купят, как помогут. Ярослав Викторович пообещал детскую кроватку своими руками сделать — и сделал, между прочим, прекрасную.

Но меня начала грызть одна мысль. Сначала тихонько, потом всё настойчивее. Как они будут общаться с ребёнком? Я представляла себе картину: моя дочь, лет пяти, в нарядном платьице, рассказывает стишок на утреннике — и вставляет туда пару выражений, подслушанных у бабушки. Воспитательницы в обмороке. Родители других детей в ужасе. Моя мама хватается за сердце.

Я пыталась гнать эти мысли. Ребёнок ещё не родился, а я уже проблемы выдумываю. Может, всё будет нормально. Может, свёкры при внуках будут сдерживаться. Может, ребёнок будет понимать, что так говорить нельзя.

Соня родилась в марте. Чудесная девочка, копия Саши в миниатюре. Свёкры души в ней не чаяли. Ольга Петровна приезжала помогать, укачивала, пела колыбельные — матерные частушки, к счастью, не пела. Ярослав Викторович мастерил для внучки игрушки, возился с коляской, чинил всё, что ломалось в нашей квартире.

Первый год прошёл спокойно. Соня ещё не понимала слов, реагировала на интонации. А интонации у свёкров были самые нежные. Ну подумаешь, бабушка приговаривает «ах ты ж моя красавица, ёлки-палки», только вместо «ёлки-палки» там другое. Главное — любовь в голосе.

Второй год я уже начала напрягаться. Соня стала всё понимать, пыталась повторять. Я мягко попросила свёкров следить за речью. Они пообещали. Честно пытались. Хватало минут на пятнадцать. Потом Ольга Петровна увлекалась разговором и возвращалась к привычному стилю. Ярослав Викторович забывался ещё быстрее.

И вот Соне два года. Она говорит. Говорит много и с удовольствием. И говорит, по закону подлости, не «мама», не «папа», не «каша» — вернее, это тоже говорит, но самые чёткие, самые звонкие слова в её лексиконе — те самые, которые нельзя.

На прошлой неделе был апофеоз. Мы с Сашей были в гостях у его родителей, Соня играла на ковре. Ярослав Викторович уронил пульт от телевизора, выругался — по своим меркам вполне невинно. Соня подняла голову и чётко, с правильным ударением повторила. И засмеялась, довольная собой.

Ольга Петровна всплеснула руками:

— Ой, господи, Слава, ну ты чего при ребёнке-то!

— Да я случайно! — Ярослав Викторович расстроился. — Вырвалось!

Соня, видимо, решила, что это новая игра, и повторила ещё раз. Громче и радостнее.

Мы с Сашей переглянулись. Саша попытался отвлечь дочь, показал ей игрушку. Соня сказала «не хочу», только другими словами.

Я не знаю, что делать.

Запретить свёкрам общаться с внучкой? Это жестоко. Они её обожают, она им внучка — первая и единственная. Ольга Петровна специально подгадывает выходные, чтобы с Соней побыть. Ярослав Викторович строит ей домики из конструктора и терпеливо объясняет, какая деталь как называется — на литературном языке, между прочим, очень старается. Отлучить их от ребёнка — значит обидеть насмерть. И лишить Соню любящих бабушку с дедушкой. Это неправильно.

Просить их фильтровать речь? Мы просим. Постоянно. Они обещают. И тут же забывают. Это не саботаж, не нежелание — это физическая невозможность. Тридцать лет определённой речевой нормы не выключишь кнопкой. Они правда стараются. Но одно неосторожное слово — и Соня его подхватывает.

Пустить на самотёк? Мол, вырастет — разберётся, что можно, а что нельзя. Но это же безответственно! Через год Соня пойдёт в детский сад. Она будет общаться с другими детьми, с воспитателями. И если она будет выражаться так, как сейчас... Я даже представить боюсь. Меня вызовут на ковёр. Будут воспитывать. Будут смотреть как на маргиналов каких-то.

При этом дома мы с Сашей не ругаемся. Вообще. Саша из принципа — он в своё время сознательно отучился, когда понял, что не хочет быть как родители в этом плане, да и в его работе такие выражения не поймут. Я никогда и не умела. Соня всё это набирается исключительно в гостях. Но эти слова почему-то застревают в памяти крепче любых других.

Вчера Саша предложил компромисс: пусть свёкры приезжают к нам, а не мы к ним. У нас дома они как-то подтягиваются, сдерживаются. На своей территории расслабляются. Идея неплохая, но не решает проблему полностью. И потом, свёкры обидятся — они любят принимать гостей, им важно показать, что приготовили, чем накрыли стол.

Мама моя советует жёстко поговорить. Объяснить, что либо они контролируют язык, либо видят внучку реже. Но это же ультиматум. Это война. Мне не нужна война со свёкрами. Они хорошие люди. Просто специфические.

Соня сейчас спит в кроватке, которую сделал дед. Обнимает зайца, которого связала бабушка. На стене — рисунок, где Ольга Петровна изобразила их втроём: себя, Ярослава Викторовича и Соню. Кривовато, по-детски почти. Но с такой любовью.

И вот как мне быть?