Жена испекла диетические блины на Масленицу, и теперь я враг народа за просьбу о нормальной еде

Масленица. Один раз в году. Неделя, когда можно есть блины без угрызений совести. Когда всё прощается, потому что традиция.

Я ждал этих блинов ещё с прошлой Масленицы, если честно. Целый год мечтал о горячих, масляных, с румяной корочкой. Со сметаной, с икрой, с вареньем — как мама делала, как бабушка делала, как все нормальные люди делают.

А Наташа испекла нечто.

Я смотрел на тарелку и пытался понять — что это? Серые, тонкие до прозрачности, с какими-то вкраплениями. Пахнут странно — не тестом, а чем-то травянистым.

— Это блины? — спросил я осторожно.

— Да! — Наташа сияла гордостью. — Из цельнозерновой муки, на овсяном молоке, без сахара. С семенами льна и чиа.

— Семена чего?

— Чиа. Суперфуд. Очень полезно.

Я взял один блин. Положил на тарелку. Надкусил.

И понял, что Масленица отменяется.

Это было несъедобно. Не в том смысле, что невкусно — в том смысле, что я физически не мог заставить себя жевать. Текстура как картон, вкус как мокрая газета, послевкусие — будто облизал коврик для йоги.

— Ну как? — Наташа смотрела с ожиданием.

Я молчал. Искал слова, которые не обидят, но и не заставят есть это снова.

— Необычно.

— Правда? Я старалась. Три рецепта перепробовала, пока нашла идеальный.

Три рецепта. Это был идеальный. Страшно представить отвергнутые варианты.

— Наташ, а нормальные блины будут?

— В смысле нормальные? Эти и есть нормальные.

— Я имею в виду обычные. На молоке, с яйцами, на сливочном масле. Как всегда.

Её лицо изменилось. Радость сменилась чем-то холодным.

— Виталий, мы это обсуждали. Врач сказал — никакой жирной пищи. У тебя холестерин.

Холестерин. Это слово преследовало меня последние три месяца. С тех пор как я сдал анализы и показал результаты жене. Большая ошибка. Надо было молчать и жить спокойно.

— Один раз в году можно.

— Нельзя. Холестерин не отменяется на праздники.

— Но это же Масленица! Традиция! Все едят блины!

— Все — пусть едят. А ты — на диете.

Я смотрел на свою тарелку с этими серыми лепёшками. Потом на Наташу — самодовольную, уверенную в своей правоте. Потом на окно — там, за стеклом, где-то существовали нормальные блины. Румяные, маслянистые, с пузырьками.

— Я куплю в кафе.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я твоя жена и забочусь о твоём здоровье. А ты ведёшь себя как ребёнок.

Как ребёнок. Мне сорок три года, я руковожу отделом из пятнадцати человек, принимаю решения на миллионы рублей — но хочу блины, значит ребёнок.

— Наташа, я взрослый мужик. Я могу сам решать, что мне есть.

— Можешь. А я могу решать, что готовить. И буду готовить то, что тебе полезно.

Она достала из ящика бумажку и положила передо мной. Распечатка с рекомендациями врача. Ограничить жиры, исключить жареное, уменьшить сладкое. Я видел эту бумажку сто раз — она висела на холодильнике, лежала на прикроватной тумбочке, торчала из моего кошелька.

— Вот, — Наташа ткнула пальцем в текст. — Чёрным по белому. Ограничить жиры. А твои любимые блины — это жир в чистом виде.

— Раз в год!

— Сегодня раз в год. Завтра день рождения коллеги — опять раз в год. Послезавтра корпоратив — тоже раз в год. И так каждый день.

— Ты утрируешь.

— Я реалистично оцениваю ситуацию. Твой отец умер от инфаркта в пятьдесят два. Тебе сорок три. Девять лет, Виталик. Хочешь повторить его путь — пожалуйста. Только без меня.

Вот это удар ниже пояса. Папу я похоронил восемь лет назад. До сих пор помню, как он лежал в больнице — жёлтый, маленький, с трубками. Как мама сидела рядом и плакала.

— Это манипуляция, — сказал я глухо.

— Это правда. Ты можешь называть как хочешь.

Мы молчали. Блины остывали на столе — её цельнозерновые и мои несуществующие нормальные.

— Я не хочу эти есть, — сказал я наконец.

— Не ешь. Голодай.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Я три часа у плиты стояла, искала рецепт, чтобы и вкусно, и полезно. А ты даже не попробовал толком.

— Я попробовал!

— Один укус. Это не проба.

Я взял блин, запихнул в рот целиком. Жевал, давился, глотал. Смотрел ей в глаза.

— Теперь попробовал. Это невкусно. Извини, но невкусно.

Наташа села напротив. Лицо усталое, глаза блестят.

— Я знаю, что невкусно. Думаешь, я сама в восторге? Я тоже хочу нормальных блинов. С маслом, со сметаной. Но я люблю тебя больше, чем блины. Понимаешь?

Я не знал, что ответить.

— Ты хочешь, чтобы я овдовела в пятьдесят? — продолжила она. — Чтобы дети росли без отца? Чтобы твоя мама хоронила сына, как похоронила мужа?

— Да от одних блинов ничего не будет!

— От одних — не будет. Но ты не понимаешь, что одними не ограничишься. Сегодня блины, завтра шашлык, послезавтра пельмени. Ты не умеешь останавливаться.

Правда. Не умею. Если ем — ем до отвала. Если пью — пью до донышка. Такой характер. Папин характер.

Наташа встала, убрала тарелку с блинами.

— Я сделаю тебе омлет. Белковый, без желтков. С овощами.

— Не хочу омлет.

— Тогда кашу. Овсяную, на воде.

— Наташа...

— Что?

Я смотрел на неё — уставшую, упрямую, любящую. На женщину, которая три часа месила цельнозерновое тесто, чтобы я не умер раньше времени. Которая терпит мои капризы, мои срывы, моё ворчание — и всё равно готовит эту гадость, потому что думает обо мне.

— Ладно, — сказал я. — Давай кашу.

Она улыбнулась. Впервые за утро — по-настоящему.

— И на следующий год — нормальные блины. Один раз. С маслом.

— Если холестерин снизится.

— Он снизится. Я постараюсь.

Она поставила кашу на плиту. Я сидел за столом и думал — как странно устроена любовь. Иногда она выглядит как серые блины с семенами чиа. Невкусно, непонятно — но от чистого сердца.

Может, и правда надо беречь себя. Не ради себя — ради неё. Ради детей. Ради ещё тридцати лет вместе. Хотя блины всё равно хочется.