Дочь пять лет потратила на жениха, который никак не доведёт её до ЗАГСа

Я смотрю, как Соня крутится перед зеркалом, оттягивает футболку, втягивает живот. Ей двадцать восемь лет, она красивая, умная, добрая. И она уже полтора месяца питается одной гречкой и куриной грудкой.

— Мам, смотри, уже минус четыре! — радостно сообщает она мне, когда я прихожу в гости.

Я киваю и улыбаюсь, потому что если я скажу то, что думаю, она обидится. А я думаю о том, что моя дочь похудела не для себя. Не потому, что хотела. А потому что он намекнул.

Соня познакомилась с Сашей почти пять лет назад. Я помню, как она позвонила мне на следующий день, счастливая, захлёбывающаяся словами: «Мам, он такой! Такой интересный! Мы проговорили до утра!»

Я радовалась за неё. Соня после института пережила неудачный роман, потом долго была одна, и я, как любая мать, хотела, чтобы у неё появился кто-то надёжный. Кто-то, кто будет её любить и беречь.

Саша казался приличным. Работает, не пьёт, не гуляет, спокойный. Не красавец, но и не урод. Обычный. Я думала — это хорошо. Обычные мужчины — самые надёжные.

Первые два года я наблюдала за ними со стороны и не лезла. Встречаются — и хорошо. Молодые, пусть узнают друг друга, притираются. Но время шло, а ничего не менялось. Они не съезжались, не строили планов, не обсуждали будущее. Просто встречались. По выходным ходили в кино, иногда Соня ночевала у него, иногда он у неё в съёмной квартире. И всё.

Три года назад я впервые осторожно спросила: «Сонь, а вы вообще куда-то движетесь?» Она пожала плечами: «Мам, ну не все же сразу женятся. У нас всё хорошо».

Хорошо. Ладно.

Но через год я увидела, что ей уже не так хорошо. Соня стала задумчивой, грустной. Она меньше рассказывала о Саше, чаще оставалась у меня на выходные, когда раньше проводила их только с ним. Я не спрашивала — ждала, пока сама расскажет.

Однажды вечером, когда мы пили чай на моей кухне, она вдруг заплакала.

— Мам, я не понимаю. Мы вместе три года, а он даже не намекает. Я уже не знаю, чего ждать.

Я обняла её, погладила по голове, как маленькую.

— Ты с ним разговаривала об этом?

— Пыталась. Он говорит «всему своё время» и переводит тему.

Тогда я сказала ей то, что считала правильным:

— Соня, если человек хочет — он делает. Если не делает — значит, не хочет. Или хочет недостаточно сильно.

Она кивнула. Вытерла слёзы. И я думала, что она его бросит.

Не бросила.

Через две недели Соня позвонила мне голосом, звенящим от счастья:

— Мам! Он сделал предложение! Представляешь?!

Я выдохнула. Может, ошибалась? Может, он просто медленно принимает решения?

— Поздравляю, доченька. Когда свадьба?

— Пока не знаем, но скоро! Скоро, мам!

Это «скоро» растянулось на два года.

Сначала Саша заявил, что надо сперва закрыть кредит на машину. Он взял её незадолго до предложения — хороший внедорожник, не из дешёвых. Сказал Соне, что не хочет начинать семейную жизнь с долгами. «Давай сначала разберёмся с этим, а потом — свадьба».

Звучало разумно. Даже я не нашла, что возразить.

Соня впряглась. Она откладывала со своей зарплаты, отказывала себе в поездках, в одежде, в мелких радостях. Помогала ему гасить кредит, который он взял на свою машину. Я молчала, хотя скрипела зубами.

Через восемь месяцев кредит закрыли. Я ждала новостей о свадьбе.

Вместо этого умерла Сашина бабушка.

Я не бесчувственная — понимаю, что горе есть горе. Не до праздников. Соня тоже понимала. Она поддерживала его, ездила с ним на похороны, была рядом.

Но бабушка оставила Саше квартиру.

Старую двушку в спальном районе, не в лучшем состоянии. И Саша сказал: «Надо сделать ремонт. Это же наше будущее жильё. Глупо снимать квартиру, когда есть своя».

Соня выбирала обои. Соня искала бригаду. Соня ездила по строительным рынкам, считала сметы, ругалась с рабочими, мыла полы после штукатурки. Она вложила в этот ремонт свои деньги — немного, но вложила. И своё время, которого было потрачено немерено.

Я однажды не выдержала.

— Соня, а квартира будет на вас двоих оформлена?

Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— Мам, это его квартира. От его бабушки.

— Но вы же собираетесь там жить вместе? Ты же в неё вкладываешься?

— Мы семья. Какая разница, на кого оформлено?

Я хотела сказать: «Вы не семья, вы даже заявление в ЗАГС не подавали». Но не сказала. Прикусила язык.

Ремонт закончился три месяца назад. Они переехали. Живут вместе. Соня счастлива — наконец-то своё гнёздышко, никаких хозяев-арендодателей. Она обустраивает квартиру, покупает шторы и подушки, готовит ужины, ждёт его с работы.

О свадьбе не говорят.

А потом Саша сказал что-то про её вес. Не прямо — он никогда не говорит прямо. Что-то вроде: «Может, нам обоим в зал записаться? Ты же хотела привести себя в форму к важному событию». Или: «Моя мама на свадьбу влезла в платье сорок четвёртого размера, представляешь?»

Соня услышала. Поняла. И села на диету.

Сорок четвёртый размер у моей дочери был в девятом классе. Сейчас у неё сорок восьмой. Нормальный, здоровый сорок восьмой. Она не толстая — она обычная женщина с обычной фигурой.

Но она худеет. Потому что он намекнул. Видимо, Соня видит в этом последнее препятствие перед свадьбой.

Неделю назад я приехала к ним в гости. Соня готовила — курица, овощи, какой-то модный низкокалорийный соус. Саша сидел на диване, смотрел что-то. Когда я вошла, он кивнул мне, не отрываясь от экрана.

За ужином я смотрела на них. На свою дочь, которая суетилась, накрывала, подавала, а сама почти не ела. На него — сытого, довольного, спокойного.

— Ну что, когда ждать приглашение на свадьбу? — спросила я как бы шутя.

Саша улыбнулся своей обычной, немного снисходительной улыбкой.

— Да всё никак не соберёмся. То одно, то другое. Но скоро, скоро.

— Мам, не дави, — тихо сказала Соня. — Мы разберёмся.

Я замолчала.

После ужина Соня вышла проводить меня до машины.

— Сонь, — я взяла её за руку. — Пять лет. Вы вместе пять лет. Заявление — это полчаса.

— Мам, не начинай.

— Я не начинаю. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива.

Она улыбнулась. Но глаза у неё были усталые. Или мне показалось?

Я села в машину и уехала. Всю дорогу до дома я думала о том, что моя дочь — умная женщина. С высшим образованием, с хорошей работой, с головой на плечах. Она читает книги, разбирается в людях, даёт подругам мудрые советы.

Но она не видит очевидного.

Она погасила чужой кредит. Сделала ремонт в чужой квартире. Готовит, убирает, заботится. Худеет, потому что он намекнул. А он сидит на диване и смотрит фильмы.

И она верит в это «скоро».

Я понимаю, почему она верит. Потому что не верить — страшно. Признать, что пять лет потрачены на человека, который просто пользуется — это больно. Легче надеяться. Легче думать, что вот ещё чуть-чуть, вот похудею, вот докажу, вот заслужу.

А я смотрю со стороны — и вижу.

Вижу, что когда она была готова уйти, он сделал ровно столько, чтобы её удержать. Предложил — но не повёл в ЗАГС. Пообещал — но не сделал. И продолжает держать на коротком поводке надежды.

Я не могу ей это сказать. Вернее, могу — но она не услышит. Она скажет, что я не понимаю, что лезу не в своё дело, что я просто мать, которая вечно недовольна.

И будет даже права. Я мать. И я недовольна. Потому что это моя девочка. И ей больно, даже если она сама не признаёт.

Я могу только ждать. Ждать, пока она сама увидит. Или пока он наконец женится на ней — и тогда я с радостью признаю, что ошибалась.

Но я не ошибаюсь.

Я знаю это так же точно, как знаю своё имя. Свадьбы не будет.

А Соня всё ещё худеет к «важному событию», которое никогда не случится.

Вчера она прислала мне фотографию: «Минус шесть! Скоро буду как тростинка!»

Я ответила: «Молодец, доченька».