Своей старательностью жена превращает праздники в ад

Знаете, что самое страшное слово в моём доме? Не «кредит», не «увольнение» и даже не «тёща приезжает». Самое страшное слово — «гости».

Мне сорок два года, и я женат на прекрасной женщине по имени Татьяна. Правда, слово «прекрасная» примерно пятнадцать раз в году временно теряет свою актуальность. Эти пятнадцать раз — праздники. Новый год, дни рождения, годовщины, просто дружеские посиделки. Любое событие, связанное с приходом хотя бы одного человека в наш дом, превращает мою милую жену в загнанного зверя, а нашу квартиру — в филиал ада.

Сегодня суббота. К нам должны прийти Серёга с женой. Просто посидеть, выпить вина, поболтать. Четыре человека, включая нас с Татьяной. Казалось бы — что тут сложного?

Но я проснулся в семь утра от грохота ведра в ванной.

Татьяна уже была в боевой готовности: волосы стянуты в хвост, старая футболка, тряпка в руках. Глаза горели тем особенным огнём, который я научился распознавать за годы брака. Это был огонь безумия.

— Ты чего в такую рань? — спросил я, ещё толком не проснувшись.

Я честно признался, что на заднюю стенку холодильника не смотрел никогда в жизни. И Серёга, к слову, тоже вряд ли полезет её изучать.

— При чём тут Серёга? — Татьяна всплеснула руками. — Это вопрос порядка! Нельзя принимать людей в грязи!

Грязи в нашей квартире не было. Была обычная жилая чистота — ну, может, где-то пылинка, где-то крошка. Но для Татьяны «обычная чистота» перед приходом гостей — это всё равно что свинарник.

Я попытался ещё немного поспать, но куда там. Пылесос, грохот отодвигаемой мебели, запах чистящих средств. К девяти часам я сдался и выполз на кухню за кофе. Татьяна уже домывала люстру в прихожей, балансируя на стремянке.

— Тань, — начал я осторожно, — может, хватит уже? Чисто же.

Под диван я тоже не заглядывал. И был абсолютно уверен, что ни Серёга, ни его жена Лена не полезут под наш диван.

К одиннадцати часам уборка была в самом разгаре. Татьяна уже успела попросить меня — читай «приказать» — вынести ковёр на балкон, передвинуть шкаф, чтобы протереть за ним стену, и помыть окна. Окна. В октябре. За окном плюс пять и морось, но какая разница — гости же увидят, что стёкла не идеально прозрачные.

Потом начался забег по магазинам. Татьяна составила список на два листа. Я пытался напомнить, что придут два человека, которые, скорее всего, сами принесут вино и торт. Бесполезно.

— Нужно приготовить нормально! — отрезала она. — Что я им подам, бутерброды?

Я бы подал бутерброды. Серёга бы съел бутерброды и не подавился. Мы с ним двадцать лет дружим, он у меня на даче пельмени на мангале жарил, ел и не жаловался.

Но у Татьяны были другие планы. Три вида салатов. Горячее из двух блюд. Закуски. Нарезки. Домашний пирог.

— Тань, — я отложил нож, — давай остановимся. Позвони, закажи что-нибудь. Суши там, пиццу, грузинскую кухню.

— Ты с ума сошёл? — она даже остановилась на секунду. — Доставку? Гостям?

— А что такого? Все так делают.

— Я не все! Мама всегда говорила: хочешь, чтобы было хорошо — делай сама. А вдруг привезут несвежее? А вдруг невкусно? Это же позор, Валера, позор!

Вот оно. Мама. Её мама, Зинаида Петровна, царствие небесное, была женщиной старой закалки. Любой праздник в их семье начинался за неделю. Генеральная уборка, списки продуктов, ночные бдения у плиты. Татьяна выросла с убеждением, что именно так и должно быть. Что любой другой способ — признак лени, неуважения к гостям, позора на всю семью.

— Пойми, — говорил я ей накануне, когда она уже составляла свои списки, — к приходу гостей ты будешь выглядеть как загнанная лошадь. Уставшая, измотанная, с красными глазами. Какой в этом смысл?

— А вдруг клининг плохо уберёт? — отвечала она одно и то же. — А вдруг еда будет невкусная? Это же стыд, понимаешь? Стыд!

Не понимаю. Честно — не понимаю. Перед кем стыд? Перед Серёгой, с которым мы в армии одну тушёнку на двоих делили? Перед Леной, которая сама нас кормила полуфабрикатами из «Пятёрочки» и ни капли не смущалась?

К пяти часам вечера кухня напоминала поле боя. Грязная посуда громоздилась в раковине, на столе теснились миски с салатами, в духовке доходило мясо, на плите булькали три кастрюли.

— Я тебе что, справочное бюро? — закричала она. — У меня салат не готов, пирог не поднялся, а ты со своим свитером! Сам ищи!

Я нашёл свитер. И ушёл в комнату, чтобы не попадаться ей на глаза.

В шесть Татьяна наконец выключила плиту. Стол ломился от еды — количество явно было рассчитано на человек двадцать. Она побежала в душ, потом судорожно красилась, потом переодевалась три раза, потому что «это платье полнит».

Серёга с Леной пришли в семь. Принесли, как я и предсказывал, вино и торт.

Татьяна встретила их с идеальной улыбкой. Но я видел тени под её глазами, видел усталость в плечах, видел, как она украдкой массирует поясницу, пока никто не смотрит.

Мы сидели, ели, пили, разговаривали. Еда была вкусная — этого не отнять. Но Серёга оценил бы и пиццу. А Татьяна за столом почти не ела — она металась между кухней и гостиной, подкладывала, убирала, меняла тарелки.

— Сейчас-сейчас, — отмахнулась она, — только горячее подам.

После салатов, после закусок, после первого горячего. Мы уже физически не могли есть.

Гости ушли в одиннадцать. Татьяна рухнула на диван и закрыла глаза.

— Хорошо посидели, — сказала она тихо.

Я промолчал. Потому что для меня этот день был чем угодно, но не хорошим. Я видел, как моя жена весь день мучается, рвёт себя на части, выматывается до предела — ради чего? Ради того, чтобы соответствовать каким-то стандартам, которые её мама установила тридцать лет назад?

Я люблю Татьяну. Но с каждым таким праздником я всё меньше хочу их отмечать. Всё чаще ловлю себя на мысли: может, сказать друзьям, что мы заняты? Может, отменить годовщину? Может, на Новый год просто уехать куда-нибудь вдвоём, в отель, где всё сделают за нас?

Потому что смысл праздника — радость. А какая радость, когда твоя жена весь день орёт, что ничего не успевает, бегает как угорелая, а к вечеру выглядит так, будто разгружала вагоны?

На кухне осталась гора посуды. Половина еды нетронута — её хватит на неделю.

Татьяна уже спала, когда я закончил убирать. Я смотрел на неё, уставшую, измотанную, и думал: как же донести до неё, что это не нужно? Что никто не ждёт от неё подвигов. Что гости приходят не есть и не плинтусы проверять — они приходят общаться, проводить время вместе.

Но она этого не слышит. Потому что в её голове звучит голос мамы: «Хочешь, чтобы было хорошо — делай сама».

И я не знаю, как выключить этот голос.