«Траву свою жевать будете?»: свекровь перекопала наш дорогой газон под картошку, пока мы были в отпуске

Мы с мужем шли к покупке этого дома три года. Экономили на всем: вместо ресторанов — домашние ужины, вместо Турции — дача друзей, вместо брендовых вещей — распродажи.

Нашей мечтой был не просто дом, а идеально ровный, изумрудный газон на заднем дворе. Такой, как в американских фильмах: ставишь шезлонг, берешь лимонад и смотришь, как закатное солнце золотит верхушки туй.

Когда мы наконец оформили сделку и постелили рулонный газон, я чуть не плакала от счастья. Это стоило нам последних накоплений, но вид того стоил.

— Никаких грядок, — твердо сказала я мужу, Олегу. — Никакой картошки, помидоров и парников из старых рам. Мы здесь отдыхаем. Точка.

Олег был согласен. Он вырос в деревне и ненависть к колорадским жукам впитал с молоком матери.

Единственным человеком, кто не разделял нашего энтузиазма, была Валентина Ильинична.

— Земля должна работать! — заявила она, когда впервые приехала на новоселье и брезгливо ткнула тростью в нашу мягкую траву. — Что это за баловство? Трава для коров. А людям запасы нужны. Времена нынче тяжелые, не ровен час — голод.

— Мам, успокойся, — отмахнулся Олег. — Мы в супермаркете все купим. Нам нужен отдых, а не каторга.

Валентина Ильинична тогда промолчала, только губы поджала так, что они побелели. Я не придала этому значения. А зря.

В июле мы с Олегом улетели в долгожданный отпуск. Всего на неделю, в Сочи. Ключи от дома пришлось оставить свекрови — нужно было кормить кота и поливать цветы в горшках на веранде.

— Не переживайте, — елейным голосом говорила она, принимая связку. — За Барсиком присмотрю, цветы полью. Отдыхайте, деточки.

Я уезжала с тяжелым сердцем, но Олег меня успокаивал:

— Юль, ну что она сделает за неделю? Максимум — шторы перевесит или посуду переставит. Переживем.

Мы вернулись загорелые и счастливые. Такси остановилось у ворот. Я предвкушала, как сейчас сброшу обувь и пройдусь босиком по своей идеальной траве. Мы открыли калитку. И я застыла. Чемодан с грохотом упал на плитку.

Моего газона больше не было. 

Вместо ровного изумрудного ковра, который мы холили и лелеяли, передо мной простиралось перепаханное поле битвы. Черная, жирная земля лежала уродливыми комьями. 

Посреди двора, как памятники моему разрушенному спокойствию, возвышались кучи навоза, источающие тошнотворный запах. А в центре всего этого апокалипсиса стояла Валентина Ильинична в старом халате, резиновых сапогах и с лопатой наперевес.

Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, размазывая грязь, и радостно крикнула:

— А, приехали! Ну, с возвращением! Смотрите, какую я работу провернула!

У меня перехватило дыхание. Я хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на этот самый перекопанный берег.

— Что... — прохрипел Олег, бледнея под своим южным загаром. — Мама, что это?!

— Как что? Огород! — гордо заявила свекровь, опираясь на черенок лопаты. — Соседка, дай ей бог здоровья, мотоблок одолжила. Мы с ней за два дня управились! Зелень посадила, редисочку, а вот тут, — она широким жестом указала на самую середину, где раньше стоял наш шезлонг, — картошечка будет. Поздняя, но своя!

— Вы уничтожили наш газон... — наконец выдавила я. Голос дрожал от подступающей истерики. — Мы отдали за него сто пятьдесят тысяч…

— Да тьфу на твои деньги! — отмахнулась Валентина Ильинична. — Деньги — бумага, сегодня есть, завтра нет. А картошка — это жизнь! Зимой спасибо скажете, когда баночку откроете. А то ишь, удумали — траву растить! Стыдоба! Люди смотрят, смеются — земли десять соток, а они как баре, на траве валяются!

— Кто смеется, мама?! — заорал Олег. Я впервые видела мужа в таком бешенстве. Вены на его шее вздулись. — Соседи? Мне плевать на соседей! Это мой дом! Моя земля! Мы просили тебя только кота кормить!

Валентина Ильинична изменилась в лице. Улыбка сползла, сменившись маской обиженной добродетели. Она швырнула лопату в грязь.

— Я для вас старалась! Спину надорвала! Ночами не спала, думала, как деткам помочь! А вы... Неблагодарные! Я к ним со всей душой, хотела как лучше, чтобы не голодали…

— Чтобы не голодали?! — я шагнула вперед, не глядя под ноги, и мои белые кроссовки утонули в вязкой жиже. — Я зарабатываю достаточно, чтобы купить вагон картошки! Вы не о нас думали. Вы просто не могли пережить, что мы живем так, как хотим мы, а не так, как привыкли вы! Вы уничтожили мою мечту!

— Мечту... — передразнила она. — Тьфу! Дура ты, Юлька. И мужа таким же сделала. Траву жевать будете зимой?

— Уходи, — тихо сказал Олег.

— Что? — свекровь опешила.

— Уходи, мама. Сейчас же. Я вызову такси. Забери свои вещи и уходи.

— Ты мать родную гонишь? Из-за травы?!

— Из-за неуважения. Из-за того, что ты наплевала на нашу просьбу и наше имущество. Вон!

Валентина Ильинична устроила спектакль. Она хваталась за сердце, звала покойного отца в свидетели нашего позора, плакала, что мы «зажрались». Но Олег был непреклонен. Он молча вынес её сумку за ворота.

Когда такси увезло её, мы остались стоять посреди черного, изуродованного двора. Запах навоза перебивал запах моря, который все еще, казалось, исходил от нашей одежды. Олег подошел ко мне, обнял за плечи. Я чувствовала, как его трясет.

— Мы всё восстановим, — сказал он глухо. — Я найму рабочих. Мы вывезем эту землю, снова постелим рулоны. Будет еще лучше.

— Дело не в траве, Олеж, — я уткнулась лицом ему в грудь, и слезы наконец хлынули потоком. — Дело в том, что она никогда нас не услышит.

Газон мы восстановили только через месяц. Это стоило нам еще одной круглой суммы и кучи нервов. Свекровь мы не видели с того дня. Она всем родственникам рассказывает, что мы выжили из ума сектанты, которые поклоняются газону и ненавидят труд.

А недавно я увидела, что она передала нам через тетку мешок картошки. С запиской: «Ешьте, пока я жива».

Картошку мы отдали соседям. А на калитку Олег поставил новый замок. Ключей от которого у Валентины Ильиничны больше никогда не будет.