Не справилась с давлением семьи мужа, оставила им детей и ушла

Знаете, как это бывает — когда ты вдруг понимаешь, что стоишь на пороге квартиры, которую семь лет называла домом, и чувствуешь только облегчение? Я помню тот день до мельчайших деталей. Две спортивные сумки, наполовину пустые. Куртка, которую я надевала трясущимися руками. И тишина. Такая оглушительная тишина.

А как всё чудесно начиналось!

Диму я встретила на работе. Он пришёл к нам в отдел устанавливать новую программу, улыбался, шутил, и уже через неделю мы пили кофе вместе. Через месяц — гуляли вечерами. Через полгода он познакомил меня с семьёй.

Татьяна Михайловна, его мама, встретила меня чаем и расспросами о родителях. Алевтина Сергеевна, бабушка, сидела в кресле, как королева на троне, и смотрела внимательно, но вполне доброжелательно. Обе показались мне обычными женщинами — немного властными, немного старомодными, но кто из нас без недостатков? Я искренне думала, что смогу с ними поладить.

Если бы я знала тогда, во что превратится моя жизнь, я бы развернулась и ушла. Но тогда я была влюблена, счастлива и абсолютно слепа.

Свадьбу мы сыграли через год. Небольшую, скромную, в кругу родных. Мои родители к тому времени жили далеко, в другом городе, и приезжали редко. Может, поэтому я так легко согласилась переехать к Диме — в большую трёхкомнатную квартиру, где жили он, его мама и бабушка.

— Так удобнее, — сказал тогда Дима. — Бабушке нужен уход, а мама одна не справляется. И потом, квартира большая, всем места хватит.

Я согласилась. Что мне стоило настоять на съёмном жилье? Но я не хотела начинать семейную жизнь со скандала.

Первый месяц после свадьбы прошёл относительно спокойно. А потом началось.

Татьяна Михайловна стала заходить в нашу комнату без стука. Алевтина Сергеевна комментировала каждое моё действие — как я готовлю, как убираю, как глажу Димины рубашки. Оказывается, я всё делала неправильно. Ужин — недосолен. Пол — вымыт не той тряпкой. Рубашки — недостаточно отглажены.

Я попыталась поговорить с Димой.

— Может, поищем съёмную квартиру? Хотя бы недорогую, однокомнатную?

Он посмотрел на меня удивлённо и даже чуток враждебно.

— Свет, ну ты чего? Мама обидится. И бабушка уже старенькая, ей помощь нужна. Потерпи, привыкнешь.

Привыкнешь. Это слово я слышала постоянно. От Димы, от подруг, даже от собственной мамы, когда звонила ей пожаловаться.

Я терпела. Пыталась найти общий язык со свекровью и её мамой. Готовила по их рецептам, убирала так, как они считали правильным, молча выслушивала замечания. Но чем больше я старалась, тем больше претензий сыпалось на мою голову. Я была недостаточно хорошей хозяйкой. Недостаточно заботливой женой. Недостаточно уважительной невесткой.

А Дима... Дима не спорил с ними. Никогда. И от меня требовал того же.

— Они старше, они опытнее. Зачем ты лезешь на рожон? 

Когда я забеременела, мне показалось, что ситуация меняется. Татьяна Михайловна стала мягче, Алевтина Сергеевна — внимательнее. Мне готовили отдельные блюда, следили, чтобы я не перетруждалась. Впервые за долгое время я почувствовала себя частью этой семьи.

Родился Егор. Крошечный, орущий, идеально красивый. Я смотрела на него и думала: вот теперь всё наладится. Теперь мы — настоящая семья.

Но я ошибалась.

Уже на второй день после выписки из роддома Алевтина Сергеевна отобрала у меня сына.

— Ты его неправильно держишь. Дай сюда.

Татьяна Михайловна кивала, соглашаясь. Дима молчал.

С этого момента моё мнение перестало существовать окончательно. Меня учили кормить — я делала не так. Учили пеленать — слишком туго или слишком слабо. Укачивать — неправильные движения. Купать — не та температура воды.

— Какая же ты мать, — качала головой Татьяна Михайловна. — Ничего не умеешь.

Я плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Дима спал рядом и ни разу — ни разу — не заступился за меня.

Через полтора года появился Игорь. И стало ещё хуже.

Теперь я была плохой матерью двоих детей. Я неправильно воспитывала, неправильно кормила, неправильно играла с ними. Хотя могла бы и научиться с первым. Всё, что я пыталась запретить — сладкое перед обедом, мультики до поздней ночи, игрушки по первому требованию — бабушка и прабабушка тут же разрешали.

Однажды я сказала Егору, что он не получит конфету, пока не доест суп. Обычное правило, которое пытаются установить все родители.

Егор заплакал. В комнату вошла Алевтина Сергеевна.

— Что ты опять над ребёнком издеваешься? — спросила она. — Егорушка, пойдём, бабушка тебе конфетку даст.

— Алевтина Сергеевна, я же только что сказала...

— Ты много что говоришь. Только воспитывать детей ты не умеешь. Дима! Дима, иди сюда, посмотри, что твоя жена творит!

Дима пришёл. Выслушал бабушку. Посмотрел на меня.

— Света, ну что тебе, конфеты жалко? Не создавай проблем на пустом месте.

Я стояла и смотрела, как мой четырёхлетний сын торжествующе жуёт шоколадку, а суп так и остывает на столе. И понимала, что проиграла.

Ещё два года я продержалась на чистом упрямстве. Каждый день — борьба. Каждый вечер — упрёки. Каждую ночь — слёзы.

Я чувствовала себя совершенно чужой в этом доме. Ненужной. Лишней. Прислугой, у которой даже нет права голоса.

А потом я поняла, что больше не могу.

Это случилось в обычный вторник. Татьяна Михайловна в очередной раз отчитывала меня за то, что я надела Игорю «не ту» кофту, Алевтина Сергеевна поддакивала из своего кресла, а Дима смотрел в телефон, делая вид, что ничего не происходит. И я вдруг увидела свою жизнь со стороны. Увидела — и ужаснулась.

Я больше не была собой. Я стала тенью, которая выполняет приказы и терпит унижения.

На следующее утро я собрала вещи. Их оказалось на удивление мало — две спортивные сумки. Словно я и не жила здесь семь лет.

Уехала к двоюродной сестре. Подала на развод.

Детей оставила Диме.

Знаю, что многие осудят меня за это. Какая мать бросает своих детей? Но у меня не было сил бороться. Судиться, доказывать, снова выслушивать, какая я плохая мать — нет. Я и так едва держалась на ногах.

Прошло четыре года. Развод давно оформлен, я живу одна, работаю, плачу алименты. Вижу Егора и Игоря по выходным.

Каждое воскресенье я приезжаю и смотрю на своих сыновей. И вижу чужих детей.

Егору девять, Игорю семь. Оба избалованные, капризные, требовательные. Они привыкли получать всё по первому желанию. Они не знают слова «нет». Они искренне уверены, что весь мир существует для того, чтобы исполнять их прихоти.

В прошлое воскресенье Игорь закатил истерику в кафе, потому что ему принесли не тот сок.

— Я хотел апельсиновый! — орал он на весь зал. — Ты глупая официантка! Бабушка говорит, что вы все глупые!

Мне было стыдно. И горько. И страшно — потому что это мой сын. И одновременно — не мой. Чужой мальчик, которого воспитали чужие люди по своим правилам.

Иногда я думаю — может, надо было остаться? Бороться? Может, я поступила малодушно?

А потом вспоминаю себя — ту, которая плакала каждую ночь и чувствовала себя никем. Вспоминаю, как мой голос дрожал, когда я пыталась возражать. Вспоминаю равнодушные глаза Димы.

Даже если бы я осталась — что изменилось бы? Мне всё равно не позволили бы воспитывать сыновей так, как я считала правильным. Одна против троих — я бы не выстояла.

Я проиграла. Это больно признавать, но это правда.

Единственное, что мне остаётся — надеяться, что когда-нибудь Егор и Игорь вырастут и поймут. Что жизнь научит их тому, чему не научила семья. Что мир не будет потакать их капризам вечно.

А пока я — воскресная мама. Чужая женщина, которая приезжает раз в неделю, платит алименты и смотрит, как её дети превращаются в людей, которых она не узнаёт.

Наверное, скоро и ездить перестану, ведь сыновьям со мной не интересно, я же не бегу выполнять их прихоти, говорю какие-то странные слова, вроде "нельзя", "нет". Тяжело ли мне от осознания этого? Уже не знаю.