Перестала давать отцу деньги, так он начал милостыню о подъезда просить

Первый раз я задумалась о проблеме, когда увидела у папы на кухне чудо-овощерезку за три тысячи рублей. Из телемагазина, с доставкой. Рядом стояла соковыжималка — тоже оттуда, тоже за три тысячи. И массажёр для ног. И пояс для похудения. И прибор, который якобы очищает воздух от вирусов.

— Пап, зачем тебе это всё?

— Для здоровья, Катюша. В рекламе сказали — очень полезно.

Папе семьдесят два. Пенсия — девятнадцать тысяч. Из них половина уходила на квартплату и лекарства. Оставалось девять-десять на всё остальное — еду, одежду, бытовые мелочи. И вот эти девять тысяч он каждый месяц спускал на всякий хлам.

— Тебе есть нечего, а ты овощерезки покупаешь!

— Есть чего. Вон, макароны в шкафу.

Макароны. Две пачки. И банка кильки в томате. Это — на месяц.

Я начала давать ему деньги. Пять тысяч в месяц — сверх пенсии. Думала — хватит на нормальную еду, на фрукты, на мясо. Папа благодарил, обещал тратить разумно.

Через месяц я зашла в гости — без предупреждения. На кухне стоял новый электрический самовар с позолоченными ручками. Шесть тысяч, доставка включена.

— Пап!

— Что? Красивый же. По телевизору показывали — царский самовар, коллекционное издание.

— А деньги, которые я дала?

— Так на него и потратил. Ты же сама дала — на что хочу.

Я не знала, смеяться или плакать. Мои пять тысяч — коту под хвост. А папа сидит голодный, зато с царским самоваром.

Решила действовать иначе. Перестала давать деньги — начала привозить продукты. Каждую неделю — полный багажник. Мясо, курица, овощи, фрукты, молочка, хлеб. Забивала холодильник так, что дверца еле закрывалась.

— Вот, пап. Теперь точно не пропадёшь.

— А деньги?

— Деньгами больше не будет. Только продуктами.

Он смотрел на меня так, будто я его предала. Молча отвернулся, ушёл в комнату. Не попрощался даже.

Я решила — обидится и простит. Увидит, что холодильник полный, поймёт, что так лучше. Образумится.

Позвонила соседка. Тётя Валя, с первого этажа. Голос взволнованный.

— Катюша, ты знаешь, что твой отец у подъезда сидит?

— В каком смысле — сидит?

— С табуреткой. Просит милостыню. Говорит — дочь деньги не даёт, помогите на хлеб.

Я не поверила. Бросилась к папиному дому — благо, живём в одном районе. Примчалась за десять минут.

Он сидел у подъезда. На раскладном стульчике, в старом пальто, с картонкой в руках. На картонке — корявыми буквами: «Помогите на еду. Дочь отказала».

Соседи толпились вокруг, охали, качали головами. Кто-то кидал мелочь в шапку, лежавшую на асфальте. Папа благодарил, кланялся. Увидел меня — и расцвёл.

— О, Катюша пришла! Полюбуйся, до чего родная дочь довела!

— Пап, что ты делаешь?!

— Побираюсь. Ты же денег не даёшь — вот и побираюсь.

— У тебя полный холодильник еды!

— Мне не еда нужна. Мне деньги нужны.

Соседи смотрели на меня с осуждением. Кто-то шептался: «Родного отца бросила». Кто-то громче: «Совсем совесть потеряла». Я стояла посреди двора и чувствовала себя преступницей.

— Пойдём домой, — процедила я сквозь зубы.

— Зачем? Мне тут хорошо.

— Пап, это позор.

— Позор — это когда дочь отцу в куске хлеба отказывает.

— Я не отказываю! Я привожу продукты!

— А мне не нужны твои продукты! Мне нужны мои деньги!

Он кричал на весь двор. Специально, напоказ. Чтобы все слышали, какая я плохая дочь.

Я развернулась и ушла. Не могла больше — слёзы душили.

Дома рассказала мужу. Он слушал, качал головой.

— Манипуляция чистой воды.

— Я понимаю. Но что делать?

— Не вестись.

— Как — не вестись? Он сидит у подъезда как бомж! Соседи думают, что я его бросила!

— Пусть думают. Ты знаешь правду.

Я знала. Но легче от этого не становилось.

Папа сидел у подъезда три дня подряд. С утра до вечера, как на работу. Собирал мелочь, жаловался прохожим. История обрастала подробностями: дочь отобрала пенсию, выгнала из квартиры, оставила без еды. Вранье — но люди верили. Потому что старик, потому что жалко, потому что «как можно так с родным отцом».

Мне звонили родственники. Тётя Зина из Саратова кричала в трубку:

— Как тебе не стыдно?! Отец голодает!

— Тётя Зина, у него холодильник забит!

— А почему тогда побирается?!

— Потому что хочет денег на телемагазин!

— Какой телемагазин? Он сказал — на лекарства не хватает!

На лекарства. Новая версия. Я уже не удивлялась.

На четвёртый день пришла к нему домой. Он лежал на диване, смотрел телевизор. На экране — реклама очередного чуда-прибора, «всего за девять девяносто девять, звоните прямо сейчас».

— Пап, хватит.

— Чего хватит?

— Этого спектакля. У подъезда.

— Какого спектакля? Я выживаю как могу.

— Выживаешь?! — я распахнула холодильник. — Вот твоё выживание! Мясо, курица, сыр, йогурты! Я на себя столько не трачу!

— Мне это не нужно.

— А что тебе нужно?!

— Деньги. Мои деньги. Которые ты отобрала.

— Я не отбирала! Я просто перестала давать на твои игрушки!

— На какие игрушки?!

— На самовары! На овощерезки! На пояса для похудения!

Он сел, посмотрел на меня снизу вверх.

— Это моё дело, на что тратить.

— Это мои деньги, которые я тебе давала!

— Давала — значит, мои. Подарок — собственность получателя.

Логика была железной. И абсолютно безумной.

— Пап, — я села рядом, — ты понимаешь, что я хочу тебе помочь?

— Помочь — это дать денег. А не решать за меня, что мне есть.

— Но ты тратишь на ерунду!

— Ерунду?! — он вспыхнул. — Для тебя — ерунда. А для меня — радость. Единственная радость. Мне семьдесят два года, я один, жена умерла, друзья — кто в земле, кто в маразме. У меня ничего нет, кроме этих приборов.

— Приборы — это не жизнь.

— А что — жизнь? Сидеть и ждать смерти? Хоть так — развлечение. Посылку жду, распаковываю, радуюсь. Это — моё.

Я молчала. Впервые за всё время — услышала его. Не слова — боль за ними.

— Пап, почему ты мне не сказал?

— Что сказать? Что мне одиноко? Что я покупаю барахло, чтобы хоть кто-то позвонил в дверь — курьер? Что жду этих посылок как праздника?

— Я приезжаю к тебе каждую неделю.

— С продуктами. Забила холодильник — и убежала. Как чужая.

— Я не чужая!

— А как родная — не можешь. Посидеть, поговорить, чаю попить. Всё бегом, бегом. Некогда тебе.

Он был прав. Я приезжала, выгружала пакеты, целовала в щёку и уезжала. Дела, работа, семья. Папа — пунктик в списке, галочка «выполнено».

— Я не знала, что тебе так плохо.

— Не спрашивала.

Мы сидели молча. Телевизор бубнил что-то про чудо-швабру.

— Пап, — сказала я, — давай договоримся. Я буду давать деньги. Но не пять тысяч — три. Остальное — продуктами. И ещё...

— Что?

— Я буду приезжать не на полчаса. На весь вечер. С тортом и чаем.

Он смотрел на меня — недоверчиво, настороженно.

— Правда?

— Правда.

— И ругаться не будешь? Когда что-то куплю?

— Буду. Но молча. Про себя.

Он усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Ладно. Договорились.

На следующий день табуретка у подъезда исчезла. Соседям папа объяснил: помирились, дочь одумалась. Тётя Зина звонила, говорила — молодец, Катюша, нельзя стариков бросать.

Я не стала объяснять, что не бросала. Что пыталась помочь — как умела. Что иногда помощь выглядит как контроль, а контроль — как равнодушие. Что между нами — пропасть непонимания, которую мы только начали засыпать.

Теперь я приезжаю каждую субботу. С тортом, с чаем, с тремя часами времени. Папа показывает свои покупки — гордо, как трофеи. Я киваю, улыбаюсь, молчу про цены.