– Ты обязана мне помогать, я мать твоего мужа, — сказала свекровь, которая пять лет назад разрушила мою жизнь

Звонок раздался в шесть утра. Незнакомый номер, официальный голос:

— Вы родственница Зинаиды Павловны? Она госпитализирована с инсультом.

Рядом заворочался Олег, сонно спросил:

— Кто там?

— Твоя мать. В больнице.

Он вскочил, начал одеваться. Я лежала и смотрела в потолок. Внутри — пустота. Ни страха, ни жалости. Ничего.

Со свекровью мы не общались пять лет. С того самого дня, когда я потеряла ребёнка. Нашу девочку, которую мы ждали три года.

Беременность была сложной. Врачи предупреждали — никаких стрессов, полный покой. Олег взял на себя всё: готовил, убирал, ограждал от проблем. Я лежала, читала книги, разговаривала с животом. Выбирала имена.

А потом приехала Зинаида Павловна.

Она ворвалась без предупреждения — узнала от знакомых, что мы ждём ребёнка, и обиделась, что не позвонили сами. Олег был на работе, я открыла дверь.

— Значит, скрываете от матери? — она прошла в квартиру, не разуваясь. — Я последняя узнаю, что стану бабушкой?

— Мы хотели сказать после первого триместра...

— После! А я, значит, подожду! Как всегда!

Она кричала два часа. Про неблагодарного сына, про невестку, которая настраивает против матери, про семью, которую я разрушила. Я пыталась успокоить, объяснить — бесполезно. Она не слышала.

Когда Олег вернулся, меня увезли на скорой. Отслойка плаценты. Экстренное кесарево. Девочка не выжила.

— Это не из-за мамы, — говорил Олег в больнице. — Врачи сказали — такое бывает.

— Бывает. После стресса.

Он молчал, ведь знал, что я права.

Зинаида Павловна приехала в больницу на следующий день — с цветами и виноватым лицом. Я попросила её уйти. Она ушла. И больше не появлялась.

Пять лет мы жили так, будто её не существует. Олег изредка звонил — дежурные разговоры, короткие визиты. Я не участвовала. Он не настаивал.

Мы пытались снова — забеременеть. Не получалось. Врачи разводили руками, назначали обследования. Я знала причину — внутри что-то сломалось. Не физически. Глубже.

И вот теперь — инсульт. Парализована правая сторона, нужен уход, реабилитация. Сиделка стоит дорого, дом престарелых Олег даже обсуждать отказался.

— Она моя мать, — сказал он после выписки. — Я не могу её бросить.

— Я понимаю.

— Но мне нужна твоя помощь. Я работаю, не могу быть рядом постоянно.

Я смотрела на него — на мужа, которого любила пятнадцать лет. Который плакал вместе со мной в больнице, который носил на руках, когда я не могла встать с кровати. Который так и не сказал матери правду — потому что боялся её потерять.

— Ты просишь меня ухаживать за женщиной, которая убила нашего ребёнка?

Олег вздрогнул. Я никогда не произносила это вслух.

— Она не убивала...

— Она приехала и орала на беременную женщину два часа. На следующий день у меня случился выкидыш. Назови это как хочешь.

Он молчал. Смотрел в пол.

— Я не заставляю, — сказал наконец. — Просто прошу. Ради меня.

Ради него. Не ради неё. Это была единственная причина, по которой я согласилась.

Первые недели я приходила как автомат. Кормила, меняла бельё, давала лекарства. Молча. Зинаида Павловна тоже молчала — говорить ей было трудно, слова давались с усилием.

Она смотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом. Пыталась что-то сказать, но я не слушала. Делала своё дело и уходила.

Однажды она схватила меня за руку. Левой — правая не работала. Сжала неожиданно крепко.

— Про... сти...

Одно слово. Выдавленное с трудом, сквозь непослушные губы.

Я высвободила руку.

— Не могу.

И ушла.

Дома сидела на кухне до темноты. Не плакала — слёзы кончились пять лет назад. Просто сидела и думала.

Простить. Как будто это так просто. Как будто можно стереть тот день, те крики, ту боль. Как будто слово «прости» может вернуть дочку, которую я так и не увидела живой.

Олег пришёл поздно. Сел рядом, взял за руку.

— Как она?

— Стабильно. Просила прощения.

— И что ты?

— Сказала, что не могу.

Он кивнул. Не осуждал, не уговаривал. Просто сидел рядом.

— Я не прошу тебя прощать, — сказал он тихо. — Я сам её не простил. За то, что она сделала с тобой. С нами.

— Тогда почему ты хочешь, чтобы я за ней ухаживала?

— Потому что она умирает, Лена. Медленно, но умирает. И я не хочу, чтобы ты потом жалела.

— Жалела о чём?

— О том, что не попробовала. Отпустить.

Отпустить. Не простить — отпустить. Разные вещи.

На следующий день я пришла как обычно. Зинаида Павловна лежала у окна, смотрела на улицу. Услышала мои шаги, повернула голову.

Я села рядом. Впервые — не для процедур, а просто так.

— Расскажите мне про Олега маленького, — сказала я.

Она смотрела на меня — с удивлением, недоверием. Потом — медленно, трудно — начала говорить. Про то, как он первый раз пошёл. Как боялся грозы. Как притащил домой бездомного котёнка и ревел, когда не разрешили оставить.

Я слушала. Не перебивала, не комментировала. Просто слушала.

Это не было прощением. Скорее — первым шагом к чему-то, чему я пока не могла дать названия.

Прошёл месяц. Зинаида Павловна медленно восстанавливалась — начала двигать правой рукой, говорить чётче. Мы по-прежнему не обсуждали прошлое. Говорили о погоде, о новостях, о соседях. Поверхностно, осторожно.

Однажды она спросила:

— Как... её... звали?

Я замерла. Знала, о ком она.

— Мы не успели выбрать.

— Я бы... хотела... знать.

Я молчала. В горле стоял ком.

— Мы думали назвать Алисой.

Зинаида Павловна закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.

— Красивое... имя.

Я встала и вышла в коридор. Прислонилась к стене, дышала глубоко, пытаясь справиться.

Это было больно. Но по-другому, чем раньше. Не острая рана — скорее старый шрам, который ноет перед дождём. 

Прощу ли я её когда-нибудь? Не знаю. Возможно, нет. Возможно, это и не нужно.

Но отпустить — попробую. Ради себя. Ради Олега. Ради Алисы, которая так и не родилась.

Завтра приду снова. Покормлю, дам лекарства, посижу рядом. Может, она расскажет ещё что-то про Олега. Может, мы помолчим.

Что будет дальше — не знаю. Знаю только, что ненависть слишком тяжело нести. Пять лет хватило. Пора попробовать что-то другое.