- Ты же мне все уши прожужжала: рожайте, рожайте! А теперь что? - рыдает дочь

Никогда не считала себя вправе учить жизни своих детей. Но когда за плечами семьдесят два года, невольно начинаешь видеть закономерности там, где молодые видят только случайности.

Своего сына Серёжку я родила в двадцать лет. Молодая была, глупая, счастливая. Денег не было, жили с мужем в однокомнатной хрущёвке у его родителей, спали на полу. Но как же легко мне всё давалось! Ночные кормления, бесконечные стирки, прогулки в любую погоду — я порхала, словно это не труд, а праздник. Недосып? Какой недосып? Два часа поспала — и снова бодрая. Нервы? Да какие нервы в двадцать лет, когда впереди целая жизнь и всё кажется временным, преодолимым.

А потом, в тридцать пять, появилась Лариса. Поздний ребёнок, желанный, выстраданный после двух выкидышей. И вот тут я поняла, что такое материнство после тридцати. Каждое ночное пробуждение давалось с боем. Усталость копилась, как снежный ком, и никакой отдых её не снимал. Я стала раздражительной, плаксивой. Помню, как рыдала над кастрюлей с супом, потому что Лариска третий час не засыпала, а у меня уже руки тряслись. Муж смотрел испуганно, не знал, чем помочь.

Нет, я не жалею. Лариса — моё счастье, моя поздняя радость. Но разницу я прочувствовала всем телом, каждой клеточкой. И когда дочь выросла и в двадцать пять вышла замуж за Стаса, я решила: буду молчать о многом, но об этом скажу обязательно.

Помню тот разговор на их свадьбе. Мы стояли на балконе ресторана, Лариса в своём белом платье, раскрасневшаяся от танцев и шампанского. Я обняла её и сказала:

— Доченька, не тяните с детьми. Я знаю, о чём говорю. Пока молодая — рожай.

Она рассмеялась, поцеловала меня в щёку:

— Мам, ну ты что! Мы только расписались. Дай пожить немножко. Но совет твой учту, честное слово.

Я поверила. Думала — год-два, и станут серьёзнее. Квартира-то у них уже была, от моей мамы досталась, царствие ей небесное. Двухкомнатная, в хорошем районе, рядом с парком. Чего ещё надо для молодой семьи?

Но шли годы, а внуков от Ларисы всё не было.

Сначала они затеяли ремонт. Грандиозный, с перепланировкой, с дизайнером. Полгода жили у нас, потому что в квартире был такой хаос, что спать негде. Я молчала, ждала. Ремонт закончился — красота, конечно, всё современное, стильное. Я порадовалась за них искренне. 

Потом Стас решил, что им нужна машина. Хорошая, надёжная, не абы какая. Копили год, взяли кредит. Лариса устроилась на вторую работу — подрабатывала переводами по вечерам. Я осторожно заикнулась:

— Может, хватит уже копить? Машина есть, квартира есть. Детки-то когда?

Лариса отмахнулась:

— Мам, не дави. Мы хотим на ноги встать сначала. Кредит выплатим — тогда подумаем.

Я не давила. Замолчала на какое-то время.

Кредит они выплатили, когда Ларисе было тридцать. И тут у неё началось продвижение по службе. Её заметили, стали давать серьёзные проекты. Она приезжала ко мне сияющая, рассказывала про командировки, конференции, перспективы. Я смотрела на неё и думала: когда же, господи, когда?

Один раз не выдержала. Серёжка как раз привёз внуков на выходные — Машеньке было шесть, Ванечке три. Они носились по квартире, визжали, возились на ковре. Лариса приехала проведать, посидела с нами час. Когда дети убежали в комнату, я сказала:

— Смотри, какое счастье. Тебе уже тридцать два, дочка. Я в твои годы Серёжу в школу провожала.

Она поджала губы:

— Мам, мы со Стасом решили пожить для себя. Попутешествовать, пока молодые. Дети — это навсегда, понимаешь? А свобода — она сейчас или никогда.

Я хотела сказать: свобода — она и потом будет, а вот здоровье и силы — нет. Но промолчала. Что толку повторять одно и то же? Я же не попугай. Сказала своё — услышали, а дальше их жизнь, их выбор.

Они путешествовали. Фотографии из Таиланда, из Италии, из Испании. Красивые, загорелые, счастливые. Я смотрела фотографии, радовалась за них. И тихонько, про себя, считала годы.

Когда Ларисе исполнилось тридцать семь, она позвонила мне вечером. Голос странный, взволнованный:

— Мам, я беременна.

Я заплакала. От счастья, от облегчения, от страха. Тридцать семь — это много. Это уже риски, обследования, осложнения. Но я сказала только:

— Поздравляю, доченька. Береги себя.

Беременность оказалась тяжёлой. Угроза выкидыша на раннем сроке, потом гестационный диабет, давление. Лариса половину срока провела на сохранении. Я приезжала в больницу, привозила бульон и пирожки, сидела рядом, держала за руку. Она похудела, осунулась, под глазами залегли тени.

— Мам, почему мне никто не сказал, что будет так тяжело? — прошептала она однажды.

Я погладила её по голове:

— Я говорила, доченька. Ты не услышала. Но всё наладится.

Роды тоже дались нелегко. Экстренное кесарево, реанимация, потом долгое восстановление. Но девочка родилась здоровой — три двести, розовенькая, горластая. Назвали Полиной.

Первый месяц Лариса ещё держалась. Стас взял отпуск, помогал. А потом вышел на работу — у него там тоже проекты, карьера, всё серьёзно. И Лариса осталась одна.

Она стала звонить мне каждый день. Иногда по несколько раз.

— Мам, я не сплю уже третьи сутки. Полина орёт без остановки. Я не понимаю, что делать.

— Мам, приедь, пожалуйста. Мне надо хотя бы душ принять.

— Мам, я схожу с ума. Помоги.

И я приезжала. Через весь город, на двух автобусах, хотя мне теперь тяжело — колени болят, спина. Приезжала, гуляла с коляской во дворе часок-полтора. Варила суп, пока Лариса отсыпалась. Мыла посуду, складывала пелёнки.

Но больше — не могла. Физически не могла.

Мне семьдесят два года. У меня давление, аритмия, артрит в коленях. Я сама встаю ночью в туалет, и потом полчаса не могу уснуть. Какие ночные кормления? Какие укачивания? Я подняла Полину один раз — и потом два дня спину мазала.

Лариса этого не понимает. Или не хочет понимать.

Неделю назад она позвонила мне в слезах. Злых, обиженных слезах.

— Ты же мне все уши прожужжала: рожайте, рожайте! А теперь что? Я прошу помощи — а тебя не допросишься. Часок погуляла — и домой, да? А мне как?

Я слушала и молчала. Что тут скажешь? Она права — я говорила. Но я говорила двенадцать лет назад. Тогда мне было шестьдесят. Тогда я ещё ходила в походы с Серёжкиными детьми, таскала рюкзаки, купалась в речке. Тогда я могла помочь по-настоящему. А сейчас...

— Лариса, — сказала я тихо, — всё надо было делать вовремя. Я тебя предупреждала. Не один раз. Ты выбрала — ремонт, машина, карьера, путешествия. Это был твой выбор. А я за эти годы постарела. И мне скоро самой помощь понадобится.

Она бросила трубку. Я знаю, что она обижена. Я понимаю её усталость, её отчаяние. Но переиграть ничего нельзя. Время не вернёшь — ни её молодость, ни мои силы.

Я смотрю на фотографию Полины, которую Стас прислал вчера. Маленькая, кругленькая, с бабушкиными глазами. Моя внучка. Моя поздняя радость. И так хочется быть рядом, помогать, нянчить — как я нянчила Машу и Ваню. Но тело уже не слушается. И это — тоже правда жизни.

Всему своё время. Жаль только, что понимаешь это, когда время уже ушло.