«Я боюсь его уронить!» — муж отказывается брать ребёнка на руки, а обе бабушки считают, что так и должно быть

Первый раз Артём отказался взять сына на руки прямо в роддоме. Я лежала после кесарева, каждое движение отзывалось болью, а Мишка орал в своей люльке так, будто его режут.

— Возьми его, покачай, — попросила я мужа.

Артём попятился к стене.

— Я не могу. Он такой маленький, я боюсь навредить.

Медсестра, менявшая мне капельницу, усмехнулась понимающе.

— Все отцы сначала боятся. Ничего, привыкнет.

Дома стало только хуже. Артём шарахался от детской кроватки, будто там лежала бомба. Подгузники менять отказывался — вдруг что-то сломает. Купать — слишком скользко, опасно. Укачивать — руки не так держат, шея не зафиксирована.

На каждую просьбу о помощи находилась причина. Страх причинить вред, неуверенность, неопытность. Слова звучали убедительно, глаза смотрели виновато. Первые две недели я верила. А потом перестала.

Потому что страх — это одно. А сидеть в телефоне, пока жена с разрывающимся швом пытается успокоить орущего младенца — совсем другое. Бояться — нормально. Не пытаться преодолеть страх ради собственного ребёнка — нет.

— Артём, мне нужна помощь, — сказала я однажды ночью, когда Мишка не спал уже четвёртый час подряд. — Просто подержи его, пока я схожу в туалет.

— Соня, ты же знаешь, я боюсь. Вдруг он у меня из рук выскользнет?

— Он не выскользнет. Просто сядь на диван и держи. Я на две минуты.

— А если он заплачет сильнее? Я не буду знать, что делать.

Я смотрела на мужа — здорового тридцатилетнего мужчину, который не мог подержать собственного сына пять минут. И понимала: это не страх. Это нежелание, упакованное в благовидную обёртку.

Первой на помощь приехала свекровь. Я надеялась, что она вразумит сына, объяснит, что отцовство — это ответственность. Наивная.

Римма Владимировна оценила ситуацию по-своему.

— Сонечка, ну что ты на него давишь? Мужчины не умеют обращаться с младенцами, это женское дело.

— Но я не справляюсь одна. Я сплю по два часа в сутки.

— Все матери так живут первый год. Потерпи, это пройдёт.

— А Артём? Он вообще ничего не делает!

Свекровь посмотрела на меня с укоризной.

— Он работает, деньги приносит. Что тебе ещё надо? Мой муж тоже детей не касался, и ничего — вырастили двоих.

Артём сидел рядом, скромно опустив глаза. Ни слова в мою защиту. Зачем — мама всё сказала правильно.

Я позвонила своей маме, надеясь найти поддержку. Мама выслушала мои жалобы и вздохнула.

— Доченька, ну ты же понимала, за кого выходишь. Мужики все такие. Твой отец тоже подгузники в жизни не менял.

— Мам, сейчас другое время. Отцы участвуют в воспитании.

— Где это они участвуют? В интернете твоём? В жизни всё по-старому. Баба с ребёнком, мужик на работе. Не придумывай проблем.

— У меня швы ещё не зажили. Мне физически тяжело.

— Ничего, заживут. Мы в полях рожали и ничего. Справишься.

Я положила трубку и разрыдалась. Впервые за три недели материнства позволила себе плакать в голос, не сдерживаясь. Мишка, словно почувствовав, тоже заплакал. Артём сидел в соседней комнате и смотрел видео на ютубе.

Дни сливались в один бесконечный кошмар. Кормление, укачивание, подгузники, снова кормление. Я забыла, когда последний раз ела горячую еду. Душ принимала раз в три дня, если везло. Волосы сбились в колтун, под глазами залегли чёрные круги.

Артём возвращался с работы, ужинал и ложился смотреть сериалы. Иногда спрашивал, как прошёл день. Я отвечала односложно — сил на разговоры не оставалось.

— Ты какая-то странная стала, — заметил он однажды. — Раньше весёлая была.

Я хотела ответить. Хотела объяснить, что весёлой сложно быть, когда ты одна тащишь на себе ребёнка, дом и попутно пытаешься не сойти с ума. Но слова не шли. Только слёзы — те текли легко, в любой момент.

Потом Мишка заболел — температура, кашель, вызвали скорую. Врач осмотрел и сказал, что ничего страшного, обычная простуда. Выписал капли, свечи, обильное питьё.

— Главное — следить за температурой ночью, — предупредил врач. — Если поднимется выше тридцати девяти — вызывайте снова.

Ночь я провела без сна, проверяя сына каждые полчаса. К утру температура спала, Мишка уснул спокойно. А я не смогла встать с кровати. Тело просто отказало — руки не поднимались, ноги не держали, в голове был туман.

Артём собирался на работу.

— Ты чего лежишь? Мишка проснётся скоро.

— Я не могу встать, — прошептала я. — Физически не могу.

— В смысле? Заболела?

— Не знаю. Нет сил. Вообще никаких.

Муж постоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

— И что мне делать? Я на работу опаздываю.

Что-то внутри меня сломалось. Щёлкнуло, как перегоревшая лампочка. Я посмотрела на человека, за которого вышла замуж, и не узнала его.

— Тебе делать? — голос был чужим, хриплым. — Тебе взять своего сына. Покормить. Переодеть. Побыть с ним, пока я не приду в себя.

— Соня, ты же знаешь...

— Нет. Хватит.

Я села на кровати, хотя каждая мышца протестовала.

— Шесть недель ты прячешься за страхом. Шесть недель я одна. Без сна, без отдыха, без помощи. Твоя мать говорит терпеть, моя мать говорит терпеть. А я больше не могу.

— Ты преувеличиваешь...

— Я вчера забыла, как меня зовут. На секунду — но забыла. Это нормально, по-твоему?

Артём молчал. Впервые я видела на его лице не виноватость, а растерянность. Настоящую.

— Если ты сейчас уйдёшь на работу — можешь не возвращаться. Я серьёзно. Найду силы собрать вещи и уеду к маме. Пусть она объясняет, как бабы в полях рожали.

Он не ушёл. Позвонил начальнику, взял отгул. Сидел рядом с кроваткой сына — напряжённый, испуганный — но сидел. Когда Мишка проснулся и заплакал, взял его на руки. Неуклюже, неправильно держа голову. Но взял.

— Вот так, — я показала, как поддержать шею. — Прижми к себе. Покачай немного.

Артём качал. Руки дрожали, лоб покрылся испариной. Мишка продолжал хныкать, но уже тише.

— Видишь? Ты не уронил его. Ничего страшного не случилось.

— Это сложнее, чем я думал, — признался муж.

— Да. И я делаю это одна каждый день.

Что-то изменилось после того утра. Не сразу — постепенно. Артём начал брать сына на руки. Сначала на минуту, потом на пять, потом на полчаса. Научился менять подгузники — криво, с матами, но сам. Купать пока боялся, но держал полотенце наготове.

Свекровь позвонила через неделю, узнала про перемены.

— Зачем ты его заставляешь? Мужчина не должен возиться с пелёнками!

— Мужчина должен быть отцом, — ответила я. — А не соседом по квартире.

Римма Владимировна обиделась и положила трубку. Моя мама тоже не одобряла — бурчала что-то про современные замашки и избалованных невесток. Я перестала прислушиваться.

Мишке сейчас полгода. Артём укладывает его спать каждый вечер — это стало их ритуалом. Поёт колыбельные ужасным голосом, но сын засыпает именно под его пение. Смотреть на них вместе — тихое счастье, которого я почти лишилась.

Иногда муж вспоминает первые недели.

— Я правда боялся, — говорит он. — Но ты права была — это была удобная отмазка. Проще бояться, чем пробовать.

Я не злюсь на него. Злюсь на систему, которая убедила поколения мужчин, что дети — женская забота. На свекровь, которая вырастила сына в уверенности, что его дело — работа, а всё остальное — не его проблема. На свою маму, которая приняла эту несправедливость как норму.

Мы до сих пор спорим с обеими бабушками. Они не понимают, зачем я нагружаю мужа, когда могу справиться сама. Я не понимаю, почему должна справляться сама, когда у ребёнка есть двое родителей.

Недавно видела в парке отца с коляской. Он катил её привычным движением, болтал с малышом, поправлял одеяльце. Никакого страха, никакой неловкости. Обычный папа на обычной прогулке.

Рядом сидели две пожилые женщины. Одна толкнула другую локтем и громко прошептала: «Смотри, мать ребёнка на папашу спихнула. Совсем обленились бабы нынче».

Отец услышал. Обернулся, улыбнулся им спокойно.

— Не спихнула. Я сам хотел. Это же мой сын.

Женщины замолчали, не найдя что ответить. А я подумала — может, всё-таки что-то меняется. Медленно, со скрипом, но меняется.

Хочется верить, что к тому времени, когда Мишка вырастет и станет отцом, таких разговоров уже не будет. Что никому не придётся доказывать очевидное — ребёнок нуждается в обоих родителях. Не в одной измотанной матери и не в отце, который боится взять его на руки.