Закрыла мамины долги на триста тысяч, а через месяц та потребовала еще сто

В марте я отдала маме последние накопления. Триста тысяч рублей — всё, что откладывала три года. 

Сначала на первоначальный взнос по ипотеке, потом просто по привычке, потом уже без конкретной цели. Лежали на накопительном счёте, капала какая-то смешная прибавка. 

Я смотрела на эту сумму и думала — вот он, мой запас прочности. Подушка безопасности. Гарантия, что если что-то пойдёт не так, я продержусь.

Мама позвонила в слезах. Голос дрожит, слова путаются — я сначала подумала, что случилось что-то страшное. Со здоровьем или ещё хуже. Оказалось — кредиты. Три штуки плюс две кредитные карты с выбранным лимитом. Общий долг — почти триста тысяч, и это без учёта процентов, которые капают каждый день.

— Как так вышло? — спросила я, когда первый шок прошёл.

Мама начала объяснять. Сначала взяла небольшой кредит на ремонт — двадцать тысяч. Потом подруга позвала в отпуск, а отказывать неудобно — ещё пятьдесят. Потом сломалась машина, а без машины до работы не добраться — сто. 

Кредитки использовала на текущие расходы, когда зарплаты не хватало. Думала — в следующем месяце закрою. Не закрыла.

— Почему ты мне раньше не сказала?

— Не хотела расстраивать. Думала, справлюсь сама.

Знакомая история. Мама всегда так — сначала влезает во что-то, потом надеется выкрутиться, потом приходит ко мне, когда уже совсем край.

Я перевела деньги в тот же вечер. Закрыла все кредиты, погасила карты, обнулила её долги. Смотрела, как тает мой накопительный счёт, и уговаривала себя, что поступаю правильно. Это же мама. Родной человек. Не чужому дяде отдаю — матери помогаю. Накоплю ещё, я же работаю, зарплата стабильная.

Мама плакала от благодарности. Божилась, что больше никогда в жизни не возьмёт кредит. Говорила, что всё поняла, что это был урок, что теперь будет жить по средствам. Я слушала и верила. Хотелось верить.

Апрель прошёл спокойно. Я начала потихоньку откладывать заново — по десять тысяч с зарплаты. Получалось туго, потому что цены растут, а доходы нет. Но я утешала себя — хотя бы что-то. Хотя бы начало.

В мае мама звонила редко. Я списывала на занятость — у неё на работе какой-то проект. Иногда она присылала фотографии: новые туфли, ужин в кафе с подругами, букет цветов себе любимой. Я смотрела и радовалась — значит, всё наладилось. Значит, деньги не зря ушли.

В июне она появилась на пороге моей квартиры без предупреждения. Стояла в дверях с виноватым лицом и пакетом пирожков — как будто пирожки что-то меняют.

— Нужно поговорить, — сказала она вместо приветствия.

Я уже знала, о чём будет разговор. По глазам видела. По этой привычной позе — плечи опущены, голова чуть склонена, руки теребят ручки пакета. Так она выглядела в марте, когда призналась про триста тысяч.

— Сколько? — спросила я, не впуская её в квартиру.

— Сто. Но это в последний раз, честное слово.

Сто тысяч. За два месяца. Два месяца назад она клялась, что больше никогда.

Я молча посторонилась, давая ей пройти. Она засуетилась на кухне — включила чайник, достала чашки, выложила пирожки на тарелку. Всё это время болтала о чём-то незначительном: погода, соседка завела собаку, на работе повысили коллегу. Я ждала.

Когда чай был разлит, она наконец села напротив и начала объяснять.

— Там такая ситуация вышла. Девочки с работы поехали на юбилей к одной нашей — она в Сочи живёт. Я не могла не поехать, мы двадцать лет дружим. Взяла билеты, гостиницу, ну и там расходы всякие. Думала, премия будет — закрою. А премию урезали.

— Ты взяла кредит, чтобы поехать на юбилей к подруге?

— Не кредит. Карту восстановила.

Я закрыла глаза. Та самая карта, которую я погасила в марте. С тем самым лимитом, который я обнулила своими деньгами.

— Мам, ты же обещала.

— Я знаю. Но это была особая ситуация.

— Ты каждый раз говоришь, что особая ситуация. Ремонт — особая ситуация. Отпуск — особая ситуация. Юбилей — особая ситуация. А расплачиваться за все эти ситуации почему-то должна я.

Она обиделась. Поджала губы, отодвинула чашку.

— Я не заставляю тебя. Просто попросила помочь. Если не можешь — так и скажи.

— Не могу.

Это вырвалось само. Я даже не успела подумать — просто сказала. И сама испугалась своих слов.

Мама посмотрела на меня так, будто я её ударила.

— В смысле не можешь?

— В прямом. У меня нет ста тысяч. Я отдала тебе все свои накопления в марте. За два месяца успела отложить двадцать. Двадцать тысяч — это всё, что у меня есть.

— А зарплата?

— Зарплата уходит на жизнь. Квартира, еда, транспорт. Что остаётся — откладываю. По чуть-чуть.

— Можно взять кредит, — предложила она как ни в чём не бывало. — Потом вместе будем отдавать.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Ты предлагаешь мне взять кредит, чтобы погасить твой? Серьёзно?

— А что такого? Ты молодая, у тебя зарплата белая. Тебе одобрят на хороших условиях.

— Мам, ты слышишь себя? Ты только что влезла в долги, которые не можешь отдать. И предлагаешь мне сделать то же самое.

Она надулась. Сидела молча, смотрела в стену. Потом выдала:

— Вот значит как. Родная дочь отказывает матери в помощи.

— Я не отказываю. Я физически не могу. Это разные вещи.

— Могла бы постараться. Найти выход. Я же тебя вырастила, всю жизнь на тебя положила.

Этот аргумент она использовала всегда, когда заканчивались остальные. Вырастила, положила жизнь, теперь ты должна. Раньше работало безотказно. Чувство вины накатывало волной, и я соглашалась на что угодно.

Сейчас не накатило. Только усталость — тяжёлая, давящая.

— Я помогла тебе два месяца назад, — сказала я медленно. — Отдала всё, что было. Не в долг — просто отдала. Ты обещала, что это в последний раз. Прошло восемь недель.

— Я же объяснила ситуацию!

— Ты объяснила, что потратила деньги на поездку к подруге. Это не ситуация. Это выбор. Ты выбрала поехать, зная, что денег нет.

Мама встала из-за стола. Пирожки так и остались нетронутыми.

— Значит, так, — её голос звенел от обиды. — Я поняла. Мать для тебя ничего не значит. Выросла, зажила своей жизнью, а мать можно бросить.

— Никто тебя не бросает. Я просто не могу дать то, чего нет.

— Можешь, но не хочешь. Это разное.

Она ушла, хлопнув дверью. Чай остыл, пирожки остались на столе. Я сидела и смотрела на них — румяные, с капустой, мои любимые. Мама всегда знала, как подмаслить.

Неделю мы не разговаривали. Потом она позвонила как ни в чём не бывало — рассказала про сериал, который смотрит, про кота соседки, который лазит на балкон. Про долг не вспоминала. Я не спрашивала.

Ещё через неделю выяснилось, что она заняла у тёти. Тётя позвонила мне — узнать, правда ли мама в тяжёлом положении. Я честно рассказала про триста тысяч в марте. Тётя замолчала, потом выдохнула:

— Ясно. Значит, мне моих денег не видать.

Наверное, нужно было помочь. Найти подработку, взять этот проклятый кредит, вытащить маму ещё раз. Так поступают хорошие дочери.

Но я помню её туфли на фотографиях. Ужин в кафе с подругами. Букет цветов себе любимой.

Пока я откладывала по десять тысяч, отказывая себе во всём, она тратила деньги на юбилей в Сочи. И теперь снова стоит с протянутой рукой.