Отправила родителей за помощью к их любимому сыну, в которого они всю жизнь вкладывались

Мне было шесть, когда я впервые почувствовала это. Не поняла — понимание пришло гораздо позже, — а именно почувствовала. Тогда я ещё не знала слов, которыми можно описать это ощущение: будто ты стоишь за стеклом и смотришь на семью, частью которой вроде бы являешься.

Ярику было четыре. Он упал с качелей и разбил коленку. Мама бросила всё, схватила его на руки, целовала, дула на ранку, обещала мороженое. Через неделю я упала с велосипеда и рассекла бровь. Мама сказала: «Ну ты же большая уже, Лена. Не реви». Мне наложили три шва. Мороженого не было.

Я действительно была большая. Старше на целых два года. Этих двух лет хватило, чтобы провести между нами черту, которую я так и не смогла переступить.

Отец всегда хотел сына. Он не скрывал этого — рассказывал как забавный семейный анекдот, как на моих родах расстроенно спросил у врача: «Точно девочка?» Все смеялись. Я тоже научилась смеяться, хотя внутри каждый раз что-то сжималось.

Мама любила отца. Той любовью, которая растворяет собственную личность в другом человеке. Она смотрела на мир его глазами, хотела того, чего хотел он. А он хотел сына. И когда Ярослав родился, мама наконец-то смогла дать мужу то, о чём он мечтал. Думаю, она была так счастлива угодить ему, что это счастье перелилось на Ярика, окутало его коконом, в который мне не было входа.

Я не виню её. Уже не виню. Она просто не умела любить нас отдельно от отца. Мы были не совсем дети — мы были его дети. Желанный сын и... остальное.

В двенадцать лет я захотела ходить на танцы. Студия была недалеко от дома, занятия стоили недорого — мне казалось, я всё продумала. Мама вздохнула и сказала, что денег нет. Я поверила. Через месяц Ярику купили гитару. Настоящую, акустическую, красивую. Он поиграл на ней полгода и забросил. Гитара пылилась в углу комнаты, а я проходила мимо танцевальной студии каждый день по дороге в школу.

Когда мы переехали в двушку, мне выделили диван на кухне. Мне было пятнадцать, Ярику — тринадцать.

— Мам, а почему комната Ярику? — спросила я тогда, ещё надеясь на какое-то объяснение.

— Лена, ну ты же через два года уедешь учиться. Зачем огород городить? А Ярику здесь ещё жить и жить.

— Но сейчас-то мне где делать уроки?

— На кухне и делай. Или в нашей комнате, когда нас нет. Не выдумывай проблемы.

Я не выдумывала. Я засыпала под звуки телевизора, просыпалась от звона посуды, делала уроки, сидя на табуретке. А Ярик в это время в своей комнате играл в компьютерные игры на новом компьютере, который ему купили «для учёбы».

Перед выпускным классом со мной провели серьёзный разговор. Отец говорил, мама кивала.

— Лена, ты умная девочка. Ты понимаешь, что мы люди небогатые. Рассчитывай на бюджет и общагу. Платное мы не потянем.

Я понимала. Я всегда всё понимала. Я поступила на бюджет в университет в другом городе, получила место в общежитии, работала по вечерам в кофейне, чтобы хватало на жизнь. Звонила домой каждое воскресенье — привычка из детства, когда я ещё надеялась, что если буду достаточно хорошей, меня наконец заметят.

Через два года Ярик окончил школу. Он не поступил на бюджет — баллов не хватило. Родители оплатили ему учёбу. Сняли квартиру — не в общаге же ребёнку жить. Я узнала об этом случайно, когда приехала на каникулы и услышала, как мама с гордостью рассказывает соседке про «нашего Ярославушку».

Я не устроила скандал. К тому моменту я уже перестала ждать справедливости. Справедливость — это что-то из книжек, а в жизни есть только «так получилось» и «ты же понимаешь».

Игоря я встретила на четвёртом курсе. Он был аспирантом, немного занудным, очень добрым и смотрел на меня так, будто я — центр вселенной. Я не привыкла быть в центре. Мне понадобился год, чтобы поверить, что это не ошибка.

Мы решили пожениться сразу после моего выпуска. Скромно, только близкие друзья, недорогой ресторанчик. Я позвонила родителям за два месяца, чтобы они точно смогли спланировать поездку.

— Мам, я выхожу замуж. В июне. Вы приедете?

Пауза. Долгая, неловкая.

— Лена, ну ты же понимаешь... Мы бы рады, но... У Ярика были проблемы, мы ему помогли кредит погасить. Сейчас совсем туго. Даже на билеты нет, не говоря уже о подарке.

— Ясно, — сказала я.

— Ты не обижайся. Мы на видео посмотрим потом.

— Конечно.

Я не обиделась. Удивительно, но я не почувствовала почти ничего. Как будто внутри что-то щёлкнуло и выключилось. Та часть меня, которая всё ещё ждала, что родители однажды выберут меня, — она просто исчезла.

Свадьба была чудесной. Родители Игоря приехали, его сестра, наши друзья. Было весело, тепло, правильно. На общей фотографии со стороны невесты не было никого. Я смотрю на эту фотографию иногда и больше не чувствую боли. Только лёгкое удивление: как я столько лет пыталась заслужить любовь людей, которые никогда не собирались мне её давать?

После свадьбы я перестала звонить каждое воскресенье. Потом — каждый месяц. Остались только смски на праздники: «С Новым годом», «С днём рождения». Короткие, вежливые, бессмысленные. Они не приезжали, я не приезжала. Думаю, всех это устраивало.

Жизнь шла своим чередом. Игорь защитил диссертацию, мы переехали в другой город, купили квартиру. Родилась Маша, потом Тимофей. Я смотрела на своих детей и думала: я никогда не выберу между ними. Никогда.

Прошло почти десять лет. Я уже привыкла, что родители существуют где-то на периферии — как дальние родственники, которых вспоминаешь на праздники и тут же забываешь.

Звонок раздался вечером, когда я укладывала Тимошку спать. Высветился мамин номер — и я не сразу поняла, что это. Мы не созванивались уже очень давно.

— Лена, — мамин голос был старым, растерянным. — Лена, у папы инсульт. Он в больнице. Врачи говорят, ему нужен будет уход, а я одна не справлюсь. Ты не могла бы приехать? Помочь?

Она говорила ещё что-то — про реабилитацию, про деньги, про то, как им тяжело. Я слушала и чувствовала странное спокойствие.

— Мам, — сказала я, когда она замолчала. — А Ярослав?

— Ярик... У него своя жизнь. Работа. Ты же понимаешь.

Я понимала. Я всегда всё понимала.

— Мам, позвони Ярику. Он вам всегда был ближе. Вы в него вкладывались. Вот пусть он теперь и поможет.

— Лена, ты что... Ты же дочь...

— Я была дочерью. Я спала на кухне. Я не ходила на танцы. Я сама платила за общагу. Вы не приехали на мою свадьбу, потому что гасили Ярикин кредит. Мам, у вас всегда был любимый ребёнок. Вот к нему и обращайтесь.

— Лена, это нечестно...

— Нет, мам. Это как раз честно. Вы сделали всё, чтобы именно так было честно.

Я положила трубку. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Тимошка спал, посапывая, и я долго сидела рядом с его кроваткой в темноте.

Мне не стыдно. Я не считаю себя плохой дочерью. Я просто отношусь к родителям так, как они всегда относились ко мне — по остаточному принципу. Когда-то я была ребёнком и не могла выбирать. Теперь могу.

И я выбираю себя.