– Еда – это не игрушка! – мама сорвала нам фотосессию, когда мы дали дочке разломать её первый торт

К первому дню рождения нашей дочери Мии я готовилась как к запуску космического корабля. Мне хотелось, чтобы все было идеально, но без пафоса и банкетных залов на сто человек. Мы решили отметить дома, в узком кругу: мы с мужем Андреем, моя мама и свекры.

Главным пунктом программы должна была стать фотосессия «Smash Cake» — это когда имениннику дают персональный маленький тортик, и ребенок может делать с ним все, что угодно: ломать руками, размазывать крем по лицу, пробовать. Кадры получаются живые, смешные и очень трогательные.

Я заказала два торта. Один — большой, двухкилограммовый, с ягодной начинкой для взрослых. И второй — крошечный бенто-тортик с надписью, пропитанный детским йогуртом, с минимумом сахара и легким творожным кремом.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил Андрей, когда я показывала ему референсы из Интернета. — Уделает же всё.

— В этом и смысл! — объясняла я. — Это эмоции. Я уже купила специальную клеенку под стульчик, а платье потом постираем. Зато какая память будет!

День Х настал. Квартира была украшена шарами, Мия сидела в своем нарядном платье цвета пыльной розы и выглядела как ангелочек.

Пришла моя мама. Валентина Борисовна — женщина старой закалки, для которой порядок и «приличное поведение» стоят во главе угла. Она подарила внучке практичный зимний комбинезон «на вырост» и села за стол, критически осматривая сервировку.

Первая часть праздника прошла спокойно. Мы поели, вручили подарки. Мия уже начинала капризничать, поэтому я решила не тянуть с кульминацией.

— Так, внимание! — объявила я. — Сейчас будет торт для именинницы! Андрей, готовь камеру.

Я вынесла бенто-тортик. Он был милый, белый с нежно-розовыми мазками крема. Я поставила его на столик детского стульчика прямо перед Мией.

Дочка сначала настороженно посмотрела на новый объект. Потом неуверенно протянула пальчик, коснулась крема. Попробовала на вкус. Глаза ее расширились — сладко!

Мама напряглась.

— Ксюша, а зачем ты ей целый торт поставила? — спросила она. — Отрежь кусочек в тарелочку, дай ложку. Она же сейчас…

— Мам, подожди, — отмахнулась я, поправляя свет. — Так задумано. Пусть ест руками.

В этот момент Мия, осмелев, хлопнула ладошкой по центру торта. Крем брызнул в стороны, попав ей на нос и на кружевной воротничок платья. Дочка радостно взвизгнула и запустила в бисквит вторую руку, сжимая сладкую массу в кулаке. Это было именно то, чего я ждала. Андрей щелкал затвором, ловя кадры.

Но тут Валентина Борисовна не выдержала.

— Господи! — вскрикнула она так, словно ребенок схватил раскаленный утюг. — Что вы делаете?! Уберите!

Мама вскочила со стула и бросилась к Мие с бумажной салфеткой наперевес.

— Мама, сядь! — рявкнула я. — Не мешай!

— Ты что, не видишь?! — кричала мама, пытаясь вытереть Мие руки, пока та пыталась запихнуть кусок бисквита в рот. — Она же вся грязная! Платье! Это же бархат! Оно же денег стоит! А пол?! Она сейчас все на пол скинет!

Мия, испугавшись бабушкиного крика и резких движений, выронила кусок торта. Он шлепнулся ей на колени, размазываясь по подолу. Дочка скривила губки и громко заревела. Фотосессия была окончена. Я выключила камеру телефона, чувствуя, как внутри закипает бешенство.

— Зачем ты это сделала? — спросила я маму, стараясь говорить спокойно, чтобы не пугать ребенка еще больше. — Мы специально заказали этот торт. Чтобы она его сломала. Это традиция такая, игра!

— Идиотская традиция! — парировала мама, продолжая остервенело тереть салфеткой пятно на платье рыдающей внучки. — Еда — это не игрушка! Хлебом не играют! Голода на вас нет! Переводить продукты, чтобы свинарник устроить — это уму непостижимо!

— Это не хлеб, это десерт за восемьсот рублей, который я купила на свои деньги! — я подошла и отвела мамины руки от дочери. — Оставь ее в покое. Ты испортила момент.

— Я спасала ребенка от вашего идиотизма! — мама выпрямилась, вся красная от возмущения. — Вы растите из нее дикарку! Руками есть! В год ребенок должен уметь ложкой орудовать, а вы ей потакаете. «Эмоции» у них! А стирать кто будет? А отмывать?

Андрей молча взял Мию на руки и унес в ванную умывать. Дочка всхлипывала у него на плече, размазывая остатки розового крема по папиной белой рубашке.

— Стирать буду я, мама, — ледяным тоном ответила я. — У меня есть стиральная машина. И робот-пылесос. Мы не в девятнадцатом веке. Я хотела веселых фотографий, где мой ребенок счастлив и чумаз. А получила фотографии, где она ревет, а ты машешь салфеткой.

— Да нужны мне больно ваши фотографии! — мама обиженно поджала губы и села обратно за стол. — Перед людьми стыдно будет такое показывать. Скажут: мать неряха, за ребенком не следит, вся в грязи сидит.

— Мне плевать, что скажут люди. Мне важно, что запомнит мой ребенок.

— Вот именно! — назидательно подняла палец мама. — Она запомнит, что можно с едой играть. А потом в суп руками полезет в гостях. Воспитание начинается с пеленок, Ксюша. А вы… тьфу.

Остаток вечера прошел в натянутой атмосфере. Мию переодели в чистый костюмчик, но настроение у нее было испорчено, она капризничала и не слезала с рук Андрея. Бенто-торт, превратившийся в кашу, я молча выкинула в мусорное ведро под неодобрительный взгляд матери («Могли бы хоть сами доесть, раз уж так»).

Свекры старались сгладить углы, переводили тему на погоду и дачу, но разговор не клеился. Мама сидела с видом оскорбленной добродетели, всем своим видом показывая: она единственная здесь адекватная, кто заботится о приличиях и гигиене.

Когда гости разошлись, мы с Андреем уложили Мию спать. Квартира погрузилась в тишину. Я села на диван и открыла ноутбук, чтобы скинуть фотографии с камеры.

Из сотни кадров удачными оказались только первые три. На них Мия удивленно смотрит на торт, потом робко трогает крем и, наконец, улыбается, перепачканная розовым. Дальше шла серия смазанных снимков: испуганные глаза ребенка, мамины руки с салфеткой, перекошенное лицо бабушки, закрывающее кадр.

— Ну, хотя бы пара штук есть, — Андрей сел рядом, обняв меня за плечи. — Смотри, какая она тут смешная.

— Есть, — кивнула я. — Но я все равно не понимаю. Почему ей так важно было все контролировать? Почему нельзя было дать нам пять минут побыть просто счастливыми идиотами?

— Потому что она боится, — философски заметил муж. — Боится хаоса. Боится, что мы сделаем что-то не так, как написано в ее внутренней инструкции по выращиванию «правильных советских детей». Для нее пятно на платье — это катастрофа, а для нас — контент. Разные миры, Ксюш.

Я посмотрела на фото, где Мия счастливо сжимает в кулаке бисквит.

— Знаешь, — сказала я. — На два года я закажу ей краски. Пальчиковые. И мы разрисуем ими обои в детской. И маму я на это мероприятие звать точно не буду. Покажу ей потом фото. Пусть пьет валерьянку дистанционно.

Андрей рассмеялся.

— Договорились. Только обои чур моющиеся. Мы закрыли ноутбук. Пятно с платья, кстати, отстиралось за пятнадцать минут. А вот осадок от маминых нравоучений, кажется, въелся куда глубже, и никакой пятновыводитель тут не поможет.