- А для нас больше не осталось? - невестка забирает все мои заготовки, будто других внуков у меня нет

Вчера приезжала Маша — невестка моя, жена Димы. Посидели, чаю попили, поговорили. А когда уезжала — загрузила в машину двенадцать банок. Огурцы, помидоры, компот вишнёвый, лечо. Я стояла у погреба и считала: двенадцать.

— Маша, может, хватит? — попробовала я.

— Оксана Фёдоровна, да тут ещё много! Мы же с Димой очень любим ваши соленья.

Любят. Не спорю. Но любят и мои дочери. И их мужья. И внуки — пятеро, если считать всех. А я стою и смотрю, как невестка выносит то, что я всё лето закрывала.

Я всю жизнь делаю заготовки. С августа по октябрь — у меня страда не хуже деревенской. Огурцы, помидоры, кабачки, перец, баклажаны. Компоты — вишнёвый, сливовый, яблочный. Варенье пяти сортов. Грибы маринованные, капуста квашеная.

Подвал к ноябрю забит под завязку. Сто двадцать — сто пятьдесят банок каждый год. Это — труд. Ноги больные, спина ноет, руки от рассола разъедены. Шестьдесят три года мне, не девочка.

У меня трое детей. Дима — старший, ему сорок один. Света — тридцать восемь. Лена — тридцать пять. У каждого семья, дети. Всех люблю одинаково, всем хочу дать поровну.

Но Маша так не считает.

Они с Димой живут ближе всех — полчаса на машине. Дочери — в области, приезжают реже. Маша приезжает каждые две недели. И каждый раз — с пустыми сумками.

Сначала я не замечала. Ну взяла пять банок, ну семь — ладно, съедят. Потом начала считать. За осень Маша вывезла почти половину моих запасов.

— Мам, а огурцов больше нет? — спросила Света на Новый год. — Хотела с картошечкой...

Огурцов не было. Маша забрала последние три банки в декабре.

Варенья осталось две банки. Из восьми закрытых.

Я тогда впервые задумалась: что происходит?

Посчитала. У Димы и Маши детей двое. У Светы — тоже двое. У Лены — один, но маленький, она снова беременна. Три семьи, три равные части. По логике — каждой по сорок-пятьдесят банок за сезон.

Маша за прошлый год забрала больше семидесяти.

Я попробовала поговорить с сыном.

— Дима, вы много берёте. Сёстрам не остаётся.

— Мам, ну Маша любит твои соленья. Она же не со зла.

— Не со зла, но я для всех закрываю. Не только для вас.

— Ну скажи ей, чтобы меньше брала.

— Я тебе говорю. Ты — муж. Поговори с женой.

Он пообещал. Ничего не изменилось.

Маша приезжала с теми же сумками, улыбалась той же улыбкой:

Дима без них не может. А Светины дети — могут? А Ленины — обойдутся?

В этом году я решила: хватит. Разделю заранее, подпишу банки. Синяя метка — Диме. Красная — Свете. Зелёная — Лене. Поровну, по-честному.

Закрыла около ста сорока банок. Каждой семье — по сорок три, плюс несколько — себе на всякий случай.

Маша приехала в сентябре. Спустилась в подвал — и замерла.

— А что это за метки?

— Это я распределила. Синие — ваши. Красные — Свете. Зелёные — Лене.

— В смысле — распределила?

— Поровну. Чтобы всем хватило.

Маша смотрела на полки с таким видом, будто я её обокрала.

— Но тут синих мало!

— Сорок три банки. Столько же, сколько другим.

— Это не значит, что вам больше положено. Маша, у меня трое детей. Не один.

Она ничего не сказала. Загрузила «свои» синие банки — не все, штук пятнадцать — и уехала. Холодно попрощалась, без обычных улыбок.

Вечером позвонил Дима. Злой.

— Мам, ты чего устроила?!

— Что я устроила?

— Маша обиделась! Говорит, ты её унизила!

— Унизила? Тем, что разделила заготовки поровну?

— Ты метки какие-то нарисовала! Как в детском саду!

— Потому что по-другому вы не понимаете. Дима, за прошлый год вы забрали больше половины. Сёстрам ничего не осталось.

— И что? Они реже приезжают!

— Потому что дальше живут. Но это не значит, что они меньше любят. И не значит, что их дети не заслужили бабушкиного компота.

— Маша считает, что ты её невзлюбила.

— Маша считает, что она единственная. А у меня еще две дочки, и два зятя, и внуки, и все мне дороги.

— Короче, Маша больше к тебе не поедет.

— Это её выбор. Но банки я делить продолжу.

Дима бросил трубку.

Неделю не звонили. Потом приехала Света — забрать свою красную часть. Увидела полки, спросила:

— Мам, а это что?

Я объяснила. Света обняла меня и заплакала.

— Спасибо, мам. А то мы всегда приезжаем — а уже пусто. Я думала, ты просто меньше закрываешь...

Меньше закрываю. Она думала — меньше закрываю. А я просто не успевала защитить её долю.

Лена приехала в октябре. Забрала зелёные банки, благодарила со слезами. Дети открыли компот в машине, пили по дороге домой.

Скучали. Потому что раньше им не доставалось.

Дима молчал до Нового года. Потом позвонил — сухо:

— Мам, мы приедем на праздники.

— Приезжайте.

— Маша... она погорячилась.

— Бывает.

— Ты не злишься?

— Я не злюсь, Дима. Я просто хочу справедливости. У меня трое детей. Не один. И любви на всех хватает — и солений тоже.

Он помолчал. Потом:

— Мам, прости. Я не думал, что так получается.

— Я знаю. Теперь — думай.

Приехали на Новый год. Маша была тихая, вежливая. В подвал не спускалась. На прощание взяла две банки — огурцы и компот. Две.

— Спасибо, Оксана Фёдоровна, — сказала она. — Очень вкусно.

Я кивнула. Прогресс.

Этой осенью снова буду закрывать. Сто пятьдесят банок, три цвета меток. Поровну, по-честному, для всех.

Потому что я — мать троих детей. Не одного. И бабушка пятерых внуков. Скоро — шестерых. И каждый из них заслуживает баночку бабушкиного компота.