Бабушка сломала мамину жизнь, а я сделаю всё, чтобы мама хоть сколько-то пожила для себя

Мне тридцать пять лет, и я до сих пор помню запах бабушкиной квартиры. Нафталин, старые газеты, щи из прокисшей капусты. И мамин голос — тихий, виноватый, будто она извиняется за то, что существует.

Когда я была маленькой, я не понимала, что происходит. Думала, так живут все семьи. Бабушка командует, мама подчиняется. Бабушка критикует, мама кивает. Бабушка швыряет тарелку об пол, потому что суп недосолен, а мама ползает на коленях, собирая осколки. Мне было шесть, когда я впервые увидела, как мама плачет в ванной, закрыв рот полотенцем, чтобы не было слышно.

Отца я почти не помню. Он ушёл, когда мне исполнилось четыре. Бабушка жила с нами — «помогала» растить меня, пока родители работали. Помощь её заключалась в том, что она изводила маму с утра до ночи, а папу называла «приблудным кобелём» прямо при нём. Однажды папа сказал: «Либо она, либо я». Мама выбрала бабушку. Не знаю, был ли это выбор — скорее, она просто не умела сказать «нет» собственной матери.

После развода бабушка словно расцвела. Теперь она полностью владела дочерью. Никаких мужчин, никакой личной жизни, никаких подруг. Только служение ей, великой и единственной.

Помню, как маме было тридцать два — мой нынешний возраст кажется мне сейчас таким молодым. У неё тогда был поклонник, Сергей, инженер с её завода. Добрый, спокойный мужчина с грустными глазами. Он приходил к нам пить чай, приносил мне шоколадки. Бабушка смотрела на него, как на таракана. Когда он ушёл, она сказала маме:

— Ты что, совсем мозги потеряла? Нашла себе нищеброда! А обо мне ты подумала? Вот помру одна, и на могилу никто не придёт!

— Мама, он хороший человек, — мама говорила тихо, будто извиняясь.

— Хороший! Да он тебя с потрохами сожрёт, а потом выкинет на улицу вместе с дочерью! Ты мне ещё спасибо скажешь!

Мама не стала спорить. Она никогда не спорила. Сергей перестал приходить. Потом я узнала, что бабушка звонила ему на работу и говорила гадости. Это был последний мужчина в маминой жизни.

Годы шли. Я росла, наблюдая этот ежедневный ад. Бабушка требовала, мама выполняла. Неважно, что у мамы температура под сорок — бабушке нужно в поликлинику, и кто её повезёт? Неважно, что у мамы порвались зимние сапоги, а на дворе ноябрь — бабушке приглянулась новая микроволновка в магазине, старая её не устраивает. Мама ходила в дырявых сапогах до февраля, пока я не подняла скандал.

В тринадцать лет я впервые огрызнулась.

— А ты помолчи, соплячка! — бабушка замахнулась на меня полотенцем.

Я не отступила. Что-то щёлкнуло внутри меня, какой-то предохранитель, который много лет сдерживал ярость. Я сказала ей всё, что думала. Бабушка сначала опешила, потом побагровела, потом схватилась за сердце и начала причитать, что я её убиваю. Мама, конечно, кинулась к ней, а на меня посмотрела с укором. Словно это я была виновата. Словно это я много лет терроризировала семью.

С того дня началась война. Я не подчинялась бабушке. Не мыла за ней посуду, не бегала в аптеку по первому окрику, не выслушивала её оскорбления молча. Бабушка жаловалась маме, мама просила меня «потерпеть», «не связываться», «пожалеть старого человека». Я не могла. Каждый раз, когда я видела, как мама сжимается под бабушкиным взглядом, мне хотелось кричать.

В шестнадцать я ушла. Собрала вещи в спортивную сумку и переехала к подруге, в общежитие при училище. Мама плакала, умоляла остаться. Бабушка торжествовала — я была для неё помехой, камнем в ботинке. Без меня она могла распоряжаться дочерью безраздельно.

Следующие годы я видела маму урывками. Приезжала раз в месяц, привозила продукты, деньги, когда появились. Мама старела на глазах. В сорок пять выглядела на шестьдесят. Серая кожа, потухшие глаза, сутулая спина. Давление, сердце, суставы — букет болезней человека, который много лет живёт в хроническом стрессе.

Бабушка же, напротив, цвела. Восемьдесят два года, а голос всё такой же визгливый, хватка всё такая же железная. Врачи разводили руками — здоровье как у танка. Видимо, злость — отличный консервант.

Я работала, училась, строила свою жизнь. У меня были отношения — непростые, потому что я боялась повторить мамину судьбу. Я боялась оказаться слабой, боялась позволить кому-то собой командовать. Наверное, перегибала палку в другую сторону. Два раза чуть не вышла замуж, оба раза отступала в последний момент. 

Мне тридцать пять. Я накопила на квартиру в другом городе. Хороший город, спокойный, с рекой и парками. Работу нашла удалённую, буду справляться. И я хочу забрать маму.

Позавчера мы сидели на кухне в её квартире. Бабушка спала в соседней комнате — она теперь спит по десять часов в сутки, но в оставшиеся четырнадцать успевает измотать маму вдоль и поперёк. Я смотрела на материнские руки — сухие, в старческих пятнах, хотя ей всего пятьдесят восемь.

— Мам, поехали со мной. Квартира двухкомнатная, места хватит.

Она покачала головой:

— А как же бабушка?

— Бабушка взрослый человек. Восемьдесят шесть лет она как-то прожила. Проживёт и дальше.

— Она же одна не справится.

— Мам, — я взяла её руки в свои, — тебе пятьдесят восемь. Ты ещё можешь пожить нормально. Для себя. Понимаешь? Не для неё — для себя.

Мама молчала. Я видела, как в её глазах борются страх и надежда. Она так давно не думала о себе, что, наверное, забыла, как это — хотеть чего-то своего.

— Я подумаю, — сказала она наконец.

Я знаю, что это значит. Она будет думать, мучиться, плакать по ночам. Бабушка почует неладное и устроит очередной спектакль с сердечным приступом. Мама испугается и останется. Так было уже много раз.

Но я больше не буду ждать. Через месяц я уезжаю. С мамой или без неё — уезжаю. Я куплю эту квартиру, обустрою вторую комнату и буду ждать. Буду звонить маме каждый день, присылать фотографии реки и парков, рассказывать, как хорошо здесь дышится. Буду ждать, когда она созреет.

И однажды она приедет. Я в это верю.

Знаете, меня часто спрашивают: не стыдно ли оставлять старого человека одного? Родную бабушку? Нет. Мне не стыдно. Этот «старый человек» сломал жизнь моей матери. Отнял у неё мужа, молодость, здоровье, радость. Превратил её в бесплатную прислугу и грушу для битья. Восемьдесят шесть лет — достаточный срок, чтобы понять: этот человек не изменится.

Мама заслуживает увидеть другую жизнь. Пусть не сорок лет, пусть десять, пусть пять — но своих лет. Проснуться утром и не ждать окрика. Выпить чай спокойно. Погулять в парке, не торопясь домой. Почитать книгу, не чувствуя вины. Такие простые вещи, которых она была лишена всю жизнь.

Я вырвалась в шестнадцать. Теперь моя очередь вытащить её.

Мама звонила сегодня утром. Голос был странный — тихий, но не виноватый. Другой.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

Я молчала секунд десять, не веря своим ушам.

— Мам, ты серьёзно?

— Да. Я устала. Я очень устала, доченька.

Мне тридцать пять лет. Впервые в жизни я слышу, как мама говорит о себе. И впервые в жизни я плачу от радости.