- Ну уволилась, да! Имею право! Я пенсионерка, между прочим! - психовала мама

Мне тридцать два, и последние три года моей жизни можно описать одним словом — выживание.

Когда Вике исполнился год, я ещё наивно думала, что самое сложное позади. Колики прошли, зубы почти все вылезли, дочка начала ходить и даже говорить первые слова. Илья работал, я сидела в декрете, ипотека как-то платилась. Жили небогато, но справлялись.

А потом я вышла на работу.

Вика пошла в садик и начала болеть. Каждые две недели — сопли, кашель, температура. Я уже выучила наизусть номер регистратуры поликлиники и знала всех педиатров по именам. Больничные, больничные, больничные. Начальница смотрела на меня с плохо скрываемым раздражением, но молчала — пока.

Илья работал на износ, брал подработки. Я выходила в офис, когда могла, а когда не могла — работала из дома, укачивая температурящую дочь одной рукой и печатая отчёты другой.

К маме за помощью я не обращалась. Она ещё работала, у неё свой график, свои дела. Да и, честно говоря, мы никогда не были особо близки. Не то чтобы ссорились — просто каждый жил своей жизнью. Я не лезла к ней с советами, она не лезла ко мне. Такой негласный договор.

Так что крутились мы с Ильёй сами. Как-то справлялись. Он брал отгулы, когда я не могла уйти с работы. Я брала больничные, когда он не мог. Жонглировали, как могли.

А полгода назад мама вернулась из отпуска. Загорелая, посвежевшая, с блеском в глазах, которого я давно у неё не видела. Я зашла к ней в гости — просто проведать, занесла гостинцы.

— Мам, ты где так загорела? — спросила я, разглядывая её ровный золотистый загар. — В солярий ходила?

— На Мальдивах была, — как-то небрежно бросила она, разбирая пакеты.

Я чуть не выронила банку с огурцами.

— На Мальдивах? Серьёзно?

— А что такого? Там потрясающе, Маша. Океан, белый песок, рыбки прямо у берега плавают. Отель пять звёзд, всё включено.

Я быстро прикинула в голове. Даже горящая путёвка на Мальдивы — это... много. Очень много. Особенно с хорошим отелем.

— И как это тебе удалось вырваться на такой шикарный отдых?

Мама пожала плечами:

— Кредит взяла.

Я замолчала. Странное решение, конечно. Но это её жизнь, её деньги, её выбор. Мама взрослый человек, наверное, знает, что делает. Я не стала критиковать, просто кивнула и перевела разговор на другое.

Прошло пару месяцев. Вика снова заболела — на этот раз бронхитом. Я сидела дома, пытаясь одновременно делать ингаляции дочери и отвечать на рабочие письма, когда позвонила мама.

— Машенька, — голос у неё был каким-то жалобным, — у меня проблемы.

— Что случилось?

— С кредитом... Я как-то неправильно рассчитала. Платёж большой очень, мне на жизнь не хватает. Буквально выживаю.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. То самое чувство, когда ты уже на пределе, а тебе подкидывают ещё одну проблему.

— Насколько не хватает?

Мама назвала сумму. Я закрыла глаза.

Эта сумма была примерно равна тому, что мы с Ильёй откладывали на непредвиденные расходы. Тем самым «неприкосновенным запасом», который таял с каждым Викиным больничным.

— Хорошо, — сказала я. — Я помогу.

А что я ещё могла сказать? Это же мама. Не могу же я бросить её выживать на макаронах и воде, пока сама... Ну, пока сама выживаю на макаронах и воде. Но как-то же справляемся.

Вечером я сказала Илье. Он долго молчал, потом потёр лицо ладонями.

— Маш, у нас же своя ипотека.

— Я знаю.

— И Вика болеет постоянно. Лекарства, анализы...

— Я знаю, Илюш. Но это мама. Я не могу её бросить.

Он вздохнул. Не стал спорить. Просто обнял меня и сказал:

— Справимся как-нибудь.

И мы справлялись. Как-нибудь. Мы начали экономить на всём, на чём можно было экономить, и на чём нельзя — тоже.

А мама... Мама продолжала жаловаться. На работу, на коллег, на маленькую зарплату. На то, что пенсия копеечная, а цены растут. Я слушала, кивала, сочувствовала. Думала — ну потерпеть надо, кредит когда-нибудь закончится, станет легче.

А потом, буквально неделю назад, я встретила мамину бывшую коллегу. Столкнулись в магазине случайно.

— Маша! Как мама? Давно её не видела.

— Нормально, — ответила я. — Работает, жалуется на начальство, как обычно.

Лариса Павловна странно на меня посмотрела.

— Работает? Машенька, она же уволилась. Месяца два назад, наверное.

Я стояла посреди магазина и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Уволилась?

— Ну да. Сама ушла, по собственному. Сказала, что устала, что пенсионерка уже, хватит горбатиться. Мы ей даже проводы устроили, торт купили...

Я не помню, как попрощалась с Ларисой Павловной. Не помню, как дошла до дома. Помню только, что руки тряслись, когда я набирала мамин номер.

— Мам, мне нужно приехать. Поговорить.

Она, кажется, что-то почувствовала по моему голосу.

— Что-то случилось?

— Приеду — поговорим.

Я сидела на мамином диване, том самом, на котором сидела в детстве. Мама суетилась на кухне, гремела чашками, заваривала чай. Тянула время.

— Мам, — сказала я, когда она наконец села напротив. — Ты уволилась?

— С чего ты взяла? — Она даже не моргнула. — Кто тебе сказал такую глупость?

— Лариса Павловна. Случайно встретила.

— Она что-то перепутала. Может, про кого-то другого говорила.

— Мам.

— Да работаю я, работаю! Что ты пристала?

Я молча смотрела на неё. Она отводила глаза, теребила край скатерти. А потом вдруг психанула.

— Ну и что?! Ну уволилась, да! Имею право! Я пенсионерка, между прочим! Сорок лет отпахала, хватит уже! Имею право отдохнуть! И уж точно не обязана перед тобой отчитываться!

— Не обязана отчитываться? — Мой голос звучал неожиданно спокойно. — Хорошо. Тогда и я не обязана рвать жилы ради твоего удобства. Два месяца, мам. Два месяца я плачу твой кредит за Мальдивы, пока ты мне жалуешься на работу, которую уже бросила. Два месяца мы с Ильёй экономим на всём, пока ты сидишь дома и отдыхаешь. У меня ребёнок болеет постоянно, у меня ипотека, у меня работа, с которой меня вот-вот выгонят за вечные больничные. А ты... Ты взяла кредит на шикарный отпуск, села мне на шею и ноги свесила!

Мама открыла рот, но я уже встала.

— Ты не обязана отчитываться — и я не обязана помогать. Твой кредит — твоя проблема. Разбирайся сама.

Я ушла. Не оглядываясь.

Это было неделю назад.

С тех пор мама звонит каждый день. По три-четыре раза. Я не беру трубку. Сообщения сыплются одно за другим: «Машенька, давай поговорим», «Ты не так всё поняла», «Я же твоя мать», «Как ты можешь так со мной».

Я читаю — и не отвечаю.

Вчера Илья осторожно спросил:

— Может, всё-таки поговоришь с ней?

Я покачала головой.

— Не о чем говорить, Илюш. Правда, не о чем.

Он не стал спорить. Просто обнял.

Вика выздоровела, ходит в садик уже третью неделю подряд — рекорд за последние полгода. Деньги, которые я раньше отправляла маме, теперь остаются в семье. Мы даже смогли заплатить за дополнительные занятия для Вики — логопеда ей рекомендовали.

Может, я слишком жёсткая? Может, надо было простить, понять, войти в положение?

А потом вспоминаю те вечера, когда я считала копейки до зарплаты. Когда выбирала между лекарствами для дочери и продуктами на неделю. Когда Илья работал без выходных, чтобы мы могли хоть как-то свести концы с концами.

И вспоминаю мамин загар. Мальдивский. Пятизвёздочный. И её увольнение, причём втихушку. Её враньё мне в глаза. Нет. Мамины проблемы меня теперь не касаются. Я не обязана.