Дочь ведёт себя так, что мне за неё стыдно. И страшно

Я часто думаю: откуда в детях берётся то, чему мы их не учили? Вроде растишь, воспитываешь, показываешь своим примером — а потом смотришь на взрослого человека и не узнаёшь.

Оля у нас единственная дочь. Росла в обычной семье, никаких богатств не видела. Мы с мужем оба работали на обычных работах. Жили скромно, но честно. Не голодали, конечно, но и шиковать не приходилось. Оля с детства знала, что деньги достаются трудом, что в семье каждый вносит свой вклад. По крайней мере, я думала, что она это знает.

Когда дочь познакомилась с Лёшей, я порадовалась. Хороший парень — спокойный, надёжный, работящий. У него к тому времени уже был свой небольшой бизнес: занимался поставками строительных материалов. Ничего грандиозного, но на жизнь хватало, квартиру купил, машина была. Оля на работу ходила больше для души — в салоне красоты администратором. Зарплата там не ахти, но ей нравилось: общение, красивая обстановка, необременительный график.

Свадьбу сыграли, через год родился Еремейка — наш первый внук. Господи, какое это было счастье! Я смотрела на них троих и думала: вот оно, получилось у дочери. Хорошая семья, любящий муж, здоровый ребёнок. Чего ещё желать?

Первые два года после рождения внука я жила как в сказке. Приезжала к ним помогать, нянчилась с Еремейкой, пока Оля отдыхала или занималась своими делами. Лёша пропадал на работе, но всегда возвращался домой с улыбкой, возился с сыном, не жаловался на усталость. Я видела, как он старается. И Оля, казалось, ценила это.

А потом всё посыпалось.

Кризис ударил по Лёшиному бизнесу неожиданно и жёстко. Крупный заказчик обанкротился, не заплатив огромную сумму. Следом пошли проблемы с поставщиками, долги, суды. Лёша бился как рыба об лёд, но бизнес пришлось закрывать. Это я узнала не от дочери — от самого Лёши, когда случайно столкнулась с ним у подъезда. Он выглядел постаревшим лет на десять, под глазами чёрные круги, лицо осунувшееся.

Лёша не опустил руки. Устроился менеджером в строительную фирму, работал с утра до ночи, брал подработки. Денег, конечно, стало меньше — это понятно. Но семья не голодала, крыша над головой была, ребёнок ни в чём не нуждался. Да, пришлось отказаться от отпуска за границей, реже ходить в рестораны, покупать одежду попроще. Но разве это катастрофа?

Оля считала, что катастрофа.

Первый тревожный звонок прозвучал, когда дочь позвонила мне просто поговорить. Разговор быстро свернул на жалобы: Лёша мало зарабатывает, денег ни на что не хватает, она устала сидеть в четырёх стенах без нормального отдыха. Я слушала и не верила своим ушам. Это моя дочь? Та самая Оля, которую я учила ценить то, что имеешь?

Я попыталась мягко указать ей на то, что Лёша делает всё возможное, что времена бывают разные, что надо поддерживать друг друга. Дочь отмахнулась: «Мама, ты не понимаешь».

Через месяц я приехала к ним в гости и увидела всё своими глазами. Лёша вернулся с работы уставший, сел ужинать, а Оля тут же начала выговаривать ему за какую-то неоплаченную квитанцию. Тон у неё был такой, словно она разговаривала с провинившимся ребёнком. Лёша молчал, только желваки ходили на скулах.

Я дождалась, пока зять уйдёт укладывать Еремейку, и не выдержала:

— Оля, что ты делаешь? Муж из сил выбивается, а ты его ещё добиваешь упрёками.

— А что я должна делать, мам? Хвалить за то, что он бизнес угробил? У меня ребёнок, мне нужны деньги на нормальную жизнь.

— Так выйди на работу. Я с Еремейкой посижу, ты же знаешь.

Оля посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— Мам, ты серьёзно? Я должна работать? Я и так кручусь целыми днями: готовлю, убираю, с ребёнком занимаюсь. Это мужчина должен обеспечивать семью. Я свою часть выполняю полностью.

Я даже не сразу нашлась, что ответить. Откуда это в ней? Мы с отцом всегда работали оба. Когда Оля родилась, я вышла на работу через полгода — и ничего, справились. Бабушка помогала, потом ясли, потом садик. И никому в голову не приходило считать, что зарабатывать деньги — обязанность только одного человека.

— Оля, — сказала я тогда, — жизнь — это не контракт, где прописано, кто что должен. Это партнёрство. Когда одному тяжело, второй подставляет плечо.

— Мам, не начинай. У вас с папой своя жизнь была, у нас — своя. Лёша знал, на что шёл, когда женился. Это его ответственность — содержать семью.

Я замолчала. Спорить было бесполезно.

Следующие месяцы я наблюдала, как в семье дочери медленно разгорается пожар. Каждый мой визит — это новые жалобы Оли и всё более отстранённый взгляд Лёши. Он приходил поздно, уходил рано, по выходным брал дополнительную работу. Худел, мрачнел, но продолжал тянуть лямку. А Оля словно не замечала ничего, кроме того, что денег стало меньше.

Однажды я услышала, как она разговаривала с подругой по телефону. Говорила громко, не стесняясь моего присутствия:

— Да, представляешь, опять сказал, что на море в этом году не поедем. Я ему говорю: ты обещал, когда женился, что у нас всё будет. А он — кризис, долги, подожди. Сколько мне ждать? Я лучшие годы трачу на сидение дома.

Меня это ох как задело. Лучшие годы тратит? Она сидит дома с ребёнком, муж её содержит, а она считает это жертвой?

В тот вечер я решилась на серьёзный разговор. Дождалась, пока Еремейка уснёт, села с Олей на кухне.

— Дочь, — начала я осторожно, — ты понимаешь, что так нельзя продолжать? Лёша на пределе. Я вижу это. Ты толкаешь его к разводу.

— Пусть попробует, — фыркнула Оля. — Куда он денется с алиментами.

— Оля! — я не сдержалась. — Ты слышишь себя? Это твой муж, отец твоего ребёнка! А ты рассуждаешь об алиментах, словно он враг какой-то.

— Мам, успокойся. Никуда он не денется. Просто надо иногда давать понять, что я недовольна. Иначе вообще расслабится.

Я смотрела на неё и не узнавала. Это была не моя дочь. Это был кто-то чужой, с холодным расчётом в глазах.

— Оля, — сказала я тихо, — если Лёша тебя бросит — а он имеет полное право — мы с отцом помочь не сможем. Мы пенсионеры, сами еле концы с концами сводим. Ты останешься одна с ребёнком. Подумай об этом.

Оля вспыхнула:

— То есть вы меня даже не поддержите? Родная мать?

— Поддержать — это не значит содержать взрослого человека, который сам не хочет шевелиться. Поддержать — это сказать правду. Ты ведёшь себя эгоистично и несправедливо. И если не остановишься — потеряешь всё.

Дочь замолчала. Я видела, как у неё ходят желваки — совсем как у Лёши недавно. Значит, услышала. Значит, задело.

— Ладно, мам, — сказала она наконец. — Закрыли тему. Не надо больше лекций.

Она ушла в комнату, а я ещё долго сидела на кухне. Не знаю, достучалась ли. Не знаю, одумается ли она. Мне страшно за неё, за Лёшу, за маленького Еремейку, который не виноват в глупости взрослых.

Я вырастила дочь, но, кажется, не всему успела научить. Или научила, но она забыла. Или времена изменились, и то, что было очевидным для нас, для них уже не работает.

Мне очень хочется верить, что Оля одумается. Что посмотрит на мужа — измотанного, но не сдающегося — и увидит не источник денег, а человека, который её любит. Что вспомнит, как сама выросла в семье, где оба родителя работали и никто никого не упрекал.

Но я не уверена. И эта неуверенность болит сильнее всего.