- Это неважно! Она его мать! Ребёнок должен быть при матери! - орала мама

Мишке в следующем году в школу. Он уже знает все буквы, умеет считать до ста и сам завязывает шнурки. Этому всему научила его я. Не Олеся. Моя сестра за шесть лет так и не удосужилась узнать, какой размер обуви носит её сын.

Когда Олеся родила, ей было двадцать три. Мне — двадцать семь. Я тогда только устроилась на нормальную работу, сняла свою первую нормальную квартиру, начала строить какую-то жизнь. И вот — звонок среди ночи. Сестра рыдает в трубку, что она беременна, что не знает, что делать, что жизнь кончена. Я примчалась к ней, успокаивала, говорила, что всё образуется. Спрашивала про отца ребёнка.

Знаете, что самое показательное? За эти шесть лет я слышала минимум четыре версии. Сначала это был какой-то Андрей, с которым она познакомилась в клубе. Потом — Дима, коллега с работы. Потом вдруг оказалось, что на самом деле это Максим, её бывший. А последний раз, когда я спросила напрямую, Олеся просто пожала плечами и сказала: «Какая разница? Его всё равно нет». И знаете что? Она была права. Какая разница, кто этот человек, если он никогда не появится в жизни Мишки? Но меня всегда коробило от этой лёгкости, с которой сестра относилась к таким вещам.

Олеся ещё в шестнадцать лет начала приходить домой под утро. Мама ругалась, плакала, запирала двери — бесполезно. Сестра вылезала через окно, врала, что ночует у подруг, прогуливала школу. Я тогда уже была студенткой и смотрела на это с ужасом, пытаясь понять, как мы выросли в одной семье и стали такими разными. Мама говорила, что Олеся «перебесится». Не перебесилась.

Когда родился Мишка, я наивно надеялась, что материнство её изменит. Что она посмотрит на этот маленький свёрток в своих руках и поймёт: всё, хватит. Пора взрослеть. Но Олеся смотрела на сына как на проблему. Как на якорь, который не даёт ей жить так, как хочется.

Первый раз она оставила его у меня, когда ему было три месяца. «Буквально на вечер, Даш, мне очень надо развеяться, я схожу с ума в четырёх стенах». Вечер превратился в ночь, ночь — в два дня. Потом это стало системой.

Я не могу сказать, что была против. Мишка — чудесный ребёнок. Тихий, ласковый, с огромными карими глазами. Он никогда не капризничал, не требовал невозможного. Просто хотел, чтобы рядом был кто-то, кто обратит на него внимание. Олеся такого внимания дать не могла. Или не хотела — я так и не поняла.

Больше всего меня бесило, как она использовала ситуацию, когда это было выгодно. На работе — «войдите в положение, я же мать-одиночка». С мужчинами — «мне так тяжело одной, я всё тяну на себе». С мамой — «ты должна помогать, это же твой внук». А когда помощь заканчивалась и нужно было нести ответственность — Олеся испарялась.

Год назад она исчезла.

Просто пропала. Не отвечала на звонки, не читала сообщения. Мишка тогда жил у меня уже третью неделю — сестра сказала, что «ей надо решить кое-какие дела». Первый месяц я ещё пыталась её найти, звонила общим знакомым, даже думала заявить в полицию. Потом поняла, что она просто не хочет, чтобы её нашли.

Полгода. Полгода мы не знали, жива она или нет. Мишка сначала спрашивал, где мама, потом перестал. Дети чувствуют такие вещи лучше взрослых. Он просто принял, что мама — это что-то непостоянное, как погода. Сегодня есть, завтра нет.

Олеся объявилась в феврале. Позвонила как ни в чём не бывало, голос севший, уставший. Оказалось — бурный роман с женатым мужчиной. Он обещал уйти от жены, она верила. Снимали квартиру на окраине города, строили планы. А потом жена его нашла. Я не знаю подробностей, но, судя по синяку на скуле сестры, разговор был не только словесным.

— Она мне всё лицо разодрала, — жаловалась Олеся, когда пришла ко мне «в себя приходить». — Представляешь? Как будто это я виновата, что её муж козёл.

Я молчала. Что тут скажешь? Что пастись на чужом огороде — не лучшая идея? Что за полгода загула она ни разу не вспомнила о сыне? Что Мишка научился за это время читать простые слова, а она пропустила всё?

Месяц Олеся приходила в себя. Жила у мамы, плакала, говорила, что всё переосмыслила, что теперь будет по-другому. Потом познакомилась с каким-то Артёмом — и снова во все тяжкие.

Вот тогда я и приняла решение.

Мишке в следующем году в школу. Ему нужна стабильность, нормальный дом, нормальный взрослый рядом. Не тётя, которая непонятно кто по документам, а полноценный опекун. Человек, который имеет право принимать решения о его жизни, здоровье, образовании.

Я запустила процедуру лишения Олеси родительских прав.

Опека, суды, бумаги, справки, характеристики, разговоры с психологами — это ад. Бюрократический, эмоциональный, выматывающий. Но я шла вперёд. С Олесиной стороны проблем не было — она даже обрадовалась.

— Слушай, ну и хорошо, — сказала она, когда я сообщила ей о своих намерениях. — Честно, Даш, он с тобой лучше. Ты умеешь вот это всё — режим, уроки, поликлиники. Я не умею. Мне это неинтересно.

Она сказала это так легко, будто отдавала ненужную мебель. Я стояла и смотрела на неё, пытаясь понять, как человек может так говорить о собственном ребёнке. А потом просто развернулась и ушла. Разговаривать было больше не о чем.

Проблемы пришли, откуда не ждала.

Мама позвонила в тот же вечер.

— Даша, ты что творишь? — её голос дрожал от возмущения. — Как ты можешь лишать сестру ребёнка?

— Мама, она сама от него отказалась. Полгода пропадала неизвестно где. Он её не интересует.

— Это неважно! Она его мать! Ребёнок должен быть при матери! У Олеси всегда должна быть возможность вернуться к нему, когда она образумится!

Я слушала и не верила своим ушам. Мама прекрасно знала всё — и про загулы, и про мужчин, и про то, как Олеся игнорирует сына. Но для неё это было неважно. Важнее была какая-то абстрактная идея о том, что мать — это святое, что связь нельзя разрывать, что кровь есть кровь.

— Мама, ей ребёнок не нужен. Она сама это сказала.

— Сегодня не нужен, завтра нужен. Ты не имеешь права.

Мы проговорили час. Точнее, мама говорила, я слушала. Под конец она сказала, что если я не остановлюсь, она мне этого не простит. Я ответила, что остановлюсь только тогда, когда Мишка официально станет моим.

С тех пор мы не общаемся.

Иногда я думаю об этом и не понимаю. Как можно защищать человека, который явно не справляется — и не хочет справляться — с ролью родителя? Как можно ставить абстрактные принципы выше реального благополучия ребёнка? Мишка шесть лет прожил в неопределённости. Его перекидывали, как мячик, между мамой, бабушкой и мной. Он заслуживает стабильности. Дома. Кого-то, кто будет рядом каждый день, а не по настроению.

Я уже присматриваю квартиры в другом городе. Подальше от этой родни, от Олеси с её бесконечными романами, от мамы с её «ребёнок должен быть при матери». Мишка заслуживает нормального детства. Школа, друзья, секции, каникулы на море — всё то, что я могу ему дать. Что Олеся никогда бы не дала.

Вчера перед сном он прижался ко мне и спросил:

— Тётя Даша, а ты меня не бросишь?

— Никогда, — ответила я. — Я всегда буду рядом.

Он кивнул и закрыл глаза. Заснул через минуту — спокойно, ровно, без кошмаров.

Впервые за долгое время я почувствовала, что делаю всё правильно.