Двадцатилетний сын переехал к девушке и полностью прервал общение с нами

Когда Максим сообщил, что переезжает жить к своей девушке Кире, я отнеслась к этому спокойно. Сыну двадцать лет, он взрослый человек, имеет право строить свою жизнь. Мы с мужем Андреем даже помогли ему собрать вещи, дали денег на первое время, пожелали счастья.

Кира училась с Максимом в одном университете, они встречались около года. Девушка приходила к нам в гости несколько раз, выглядела милой и воспитанной. Правда, всегда держалась немного отстранённо, отвечала на вопросы односложно, но я списывала это на застенчивость.

Первые недели после переезда сын звонил регулярно, рассказывал, как обустраивается на новом месте, делился планами. Мы договаривались встретиться на выходных, я приглашала их на семейный ужин. Максим обещал приехать, но в последний момент отменял встречу, ссылаясь на неотложные дела.

Потом звонки стали реже. Раз в неделю, потом раз в две недели. Разговоры становились всё короче и формальнее. На мои вопросы о том, как дела, что нового, сын отвечал скупо и торопливо, будто разговор с матерью был для него обузой.

Когда я позвонила Максиму в его день рождения, трубку взяла Кира. Сказала, что Макс занят, перезвонит позже. Он не перезвонил ни в тот день, ни на следующий. Я написала сообщение с поздравлением, но ответа не получила.

Андрей пытался дозвониться до сына несколько дней подряд. Максим не брал трубку, на сообщения не отвечал. Мы начали всерьёз беспокоиться, не случилось ли чего. Муж поехал по адресу, где жила семья Киры.

Дверь открыла мать девушки, женщина лет пятидесяти с неприветливым выражением лица. На вопрос Андрея о сыне она холодно ответила, что Максим живёт у них, всё в порядке, но встречаться с родителями он не хочет. Дверь закрылась перед носом мужа, не дав ему сказать ни слова.

Это было как удар. Наш единственный сын, которого мы растили, любили, во всём поддерживали, вдруг отрезал нас от своей жизни. Я не могла понять, что произошло, в чём мы провинились.

Я попыталась написать Кире, попросить объяснений. Девушка ответила коротко, что Максим взрослый человек и сам принимает решения. Что он хочет начать новую жизнь, где его не будут контролировать и давить на него.

Контролировать? Давить? Я перечитывала это сообщение и не могла поверить. Мы никогда не контролировали сына, давали ему свободу выбора, поддерживали любые его решения. Когда он бросил один университет и поступил в другой, мы не возражали. Когда решил не работать во время учёбы, мы обеспечивали его всем необходимым.

Андрей попытался поговорить с Максимом через его друзей. Оказалось, что сын перестал общаться и с ними тоже. Полностью погрузился в жизнь семьи Киры, отрезав все прежние связи.

Прошло полгода. Мы так и не услышали голос сына, не видели его. Я каждый день плакала, мучилась вопросами, что случилось, почему он отвернулся от нас. Андрей пытался держаться, но я видела, как эта ситуация разрушает его изнутри.

Однажды я встретила в магазине мать Киры. Попыталась заговорить, спросить о Максиме. Женщина посмотрела на меня с плохо скрытым презрением и сказала, что теперь Макс часть их семьи, что они дали ему то, чего не смогли дать мы. Любовь, понимание, настоящую поддержку.

Эти слова резали как ножом. Получалось, что двадцать лет мы были плохими родителями? Что мы не любили сына, не понимали, не поддерживали? Это была ложь, чудовищная несправедливая ложь.

Я начала анализировать прошлое, искать ошибки в воспитании. Может, действительно что-то упустили? Были слишком строгими или, наоборот, слишком мягкими? Но сколько бы я ни копалась в памяти, не находила ничего, что могло бы объяснить такой радикальный разрыв.

Знакомые советовали оставить Максима в покое, дать ему время. Говорили, что это пройдёт, что сын одумается и вернётся. Но проходили месяцы, а ситуация не менялась.

Андрей предложил обратиться к психологу, попытаться понять, что происходит. Специалист выслушала нас и предположила, что, возможно, семья Киры оказывает на Максима манипулятивное влияние. Изолируют от прежнего окружения, внушают мысли о том, что родители плохие, что только они понимают и любят его по-настоящему.

Эта версия казалась логичной, но от неё становилось ещё тяжелее. Значит, наш сын стал жертвой манипуляций? И мы ничего не можем сделать, потому что он совершеннолетний и имеет право жить где хочет?

Прошёл год. Однажды мне позвонил незнакомый номер. Я ответила и услышала голос Максима. Он говорил тихо, быстро, будто боялся, что его услышат.

— Мам, прости, я не могу сейчас долго говорить. Просто хотел сказать, что я в порядке. И что я вас люблю.

Он положил трубку, не дав мне ничего ответить. Я звонила обратно, но номер был недоступен.

Этот короткий звонок дал мне надежду. Значит, Максим помнит о нас, любит нас, просто по какой-то причине не может сейчас быть рядом. Я цепляюсь за эту мысль, за эту тонкую ниточку связи, которая ещё не оборвалась окончательно.

Мы с Андреем продолжаем ждать. Ждать, что сын повзрослеет, разберётся в ситуации и поймёт, что его используют.