Мама обижается, что я ей ничего не рассказываю, но она сама виновата

Мне было двенадцать, когда я впервые влюбилась. По-настоящему, как мне тогда казалось. Мальчик из параллельного класса — высокий, с вечно растрёпанными волосами и смешной привычкой грызть карандаши. Я написала его имя на последней странице тетради по биологии, обвела сердечком и несколько дней ходила как в тумане.

А потом пришла домой и рассказала маме.

Почему? Наверное, потому что так делают в фильмах. Дочери делятся с мамами секретами, мамы улыбаются понимающе, гладят по голове, дают мудрые советы. Я хотела именно этого — чтобы кто-то взрослый сказал мне, что всё нормально, что первая любовь — это прекрасно, что Димка Соловьёв обязательно обратит на меня внимание.

Мама выслушала. Посмеялась — не зло, просто так, как взрослые смеются над детскими глупостями. Сказала: «Ой, Верка, ну ты даёшь!» И я подумала, что это нормально, что мамы так и должны реагировать.

А в субботу к нам пришла тётя Люда, мамина сестра. И мама, разливая чай, между делом выдала:

— А Верка-то наша влюбилась! В Димку какого-то. Ходит, вздыхает, в тетрадке сердечки рисует.

Тётя Люда захохотала. Они начали вспоминать свои школьные влюблённости, обсуждать, какие девочки в этом возрасте смешные и глупые. Я сидела в своей комнате, слышала каждое слово через тонкую стену и чувствовала, как горят щёки.

Это был первый раз. Но далеко не последний.

К четырнадцати годам я уже знала правила игры. Всё, что я скажу маме, будет использовано против меня. Не в суде — хуже. На семейных посиделках, в телефонных разговорах с подругами, в очереди к врачу, где мама могла разговориться с совершенно незнакомой женщиной.

Когда меня впервые вызвали к директору за прогул, я две недели успешно это скрывала. Когда поссорилась с лучшей подругой Наташкой — молчала. Когда получила двойку по алгебре — сама исправила и не сказала ни слова.

Потому что знала: расскажу про прогул — через неделю об этом будет знать вся родня, и на каждом семейном празднике кто-нибудь обязательно спросит: «Ну что, Вера, больше не прогуливаешь?» с ехидной улыбочкой. Расскажу про ссору с подругой — мама будет обсуждать это с тётей Любой, и они вместе решат, что Наташка «всегда была странная девочка» и что мне нужно «найти нормальных друзей».

Однажды я сделала ошибку и рассказала маме о том, что мальчик из старшего класса пригласил меня в кино. Мне хотелось посоветоваться, что надеть. Вечером того же дня, когда мама говорила по телефону с бабушкой, я услышала:

— Ой, мам, а Верка-то на свидание собирается! Какой-то парень из десятого класса. Нет, я его не видела. Да что там смотреть, она ещё ребёнок совсем, играется...

Я не пошла на то свидание. Соврала, что заболела. Парень обиделся и больше никогда не подходил. А я дала себе обещание: больше никогда и ничего.

К десятому классу я стала мастером информационной фильтрации. У меня выработался внутренний цензор, который автоматически отсеивал всё, что могло стать материалом для маминых рассказов. Прежде чем что-то сказать, я мысленно проверяла: хочу ли я услышать это из уст маминой подруги тёти Оли? Готова ли я к тому, что троюродная сестра из Саратова будет знать об этом подробности?

Если ответ был «нет» — а он почти всегда был «нет» — я молчала.

Маме я рассказывала только безопасные вещи. Какую оценку получила за контрольную (если хорошую). Что ели в столовой. Какая погода была на улице. Бессмысленный, бесцветный набор фактов, которые невозможно превратить в сплетню.

Конечно, мама заметила.

— Вера, почему ты мне ничего не рассказываешь? — спросила она как-то, когда я в очередной раз отделалась односложными ответами. — Я же вижу, что-то происходит. Ты какая-то грустная последние дни.

— Всё нормально, мам.

— Ну как нормально? Я же мать, я чувствую. Расскажи мне.

— Правда нечего рассказывать.

Мама обиделась. Замолчала. Потом сказала, что я стала «совсем чужая» и что она «не понимает, что сделала не так».

Я могла бы объяснить. Я много раз объясняла. Но это никогда не работало.

Первый серьёзный разговор случился, когда мне было семнадцать. Мама узнала от соседки — не от меня! — что я встречаюсь с парнем. Соседка видела, как мы целовались у подъезда.

— Почему я узнаю такие вещи от посторонних людей?! — кричала мама.

Я вздохнула и решила, что пора говорить правду:

— Потому что всё, что я тебе рассказываю, ты передаёшь другим. Помнишь, я рассказала про первую влюблённость? Помнишь, как вы с тётей Людой смеялись? Помнишь, как ты бабушке рассказывала про моё свидание? Я не хочу, чтобы моя личная жизнь обсуждалась на каждом углу.

Мама посмотрела на меня так, будто я её ударила.

— И что, мне теперь вообще ни с кем разговаривать нельзя?! Подумаешь, рассказала сестре, что дочь влюбилась — это же нормально! Все так делают! Это называется делиться радостью!

— Это называется разглашать чужие секреты, — тихо сказала я.

— Какие секреты?! Ты ребёнок! У детей не бывает секретов от родителей!

— Мне семнадцать, мам.

— Всё равно! Я не понимаю, почему ты такая скрытная выросла. Наверное, интернет виноват. Или эти твои подружки.

Разговор закончился ничем. Мама чувствовала себя жертвой, обиженной несправедливо. Я чувствовала себя — как обычно — неуслышанной.

Мне двадцать восемь. У меня своя квартира, хорошая работа, мужчина, с которым я живу уже три года. Мама узнала о нём через год отношений — когда я точно убедилась, что это серьёзно и что расставание нам не грозит. До этого я не хотела рисковать: если бы мы расстались, маме пришлось бы рассказывать об этом всей родне, а потом ещё год отвечать на вопросы «ну как там у Верочки личная жизнь?».

О том, что мы планируем пожениться, мама узнает последней. Буквально — когда мы уже забронируем ресторан и разошлём приглашения. Так безопаснее. Так меньше шансов, что информация утечёт раньше времени.

Мама до сих пор обижается.

— Другие матери всё про детей знают, — говорит она мне по телефону. — А я как чужая. Вот соседка Тамара — ей дочь каждый день звонит, всё рассказывает...

— Может, потому что Тамара умеет хранить секреты?

— Опять ты за своё! Я один раз что-то сказала — и ты мне всю жизнь припоминаешь!

— Не один раз, мам. Много раз. Всё моё детство.

— Господи, ну ты даёшь! Другие дети радуются, что у них мать есть, с которой поговорить можно. А тебе всё не так.

Мы никогда не договоримся. Я это давно поняла и приняла. Мама искренне не понимает, что сделала не так. В её картине мира делиться информацией о дочери с родственниками и подругами — это нормально, естественно, правильно. Она не видит в этом предательства. Не понимает, почему я чувствовала себя преданной каждый раз, когда мои секреты становились чужими историями.

А я не могу перестать помнить, как горели щёки от стыда. Как хотелось провалиться сквозь землю. Как я давала себе обещания никогда больше не открываться — и как эти обещания превратились в привычку, в образ жизни.

Меня устраивает то, что есть сейчас. Отфильтрованные разговоры, дозированная информация, безопасная дистанция. Маму это не устраивает, но я не могу нести ответственность за её чувства.