Меня вырастил отец, а мать объявилась, когда я стал зарабатывать

Есть люди, о которых не хочется вспоминать. Не потому что воспоминания болезненные — со временем боль притупляется, превращается в тусклое пятно где-то на задворках памяти. Просто не хочется. И всё.

Мне тридцать два года. У меня хорошая работа, своя квартира, женщина, которую я люблю. Мы с отцом созваниваемся каждую неделю, иногда чаще. Он недавно вышел на пенсию, возится на даче, жалуется на спину, но голос у него бодрый. Я спокоен за него. Он спокоен за меня. Так было не всегда.

До восьми лет моя жизнь выглядела иначе.

Отец работал на Севере — вахты по сорок пять дней, потом две недели дома. Я помню его приезды смутно: большие тёплые руки, запах сигарет и одеколона, игрушки в рюкзаке. Помню, как он подбрасывал меня к потолку, а я визжал от восторга. Помню, как он читал мне на ночь, хотя сам засыпал на середине страницы — такой уставший приезжал.

А потом он уезжал. И начиналось другое.

Мать отвозила меня к бабушке с дедушкой на следующий же день после его отъезда. Иногда через день — когда ей нужно было «отдохнуть». Бабушка с дедушкой меня любили, наверное. По-своему. Но они пили. Не запойно, не страшно — просто каждый вечер. К ночи дед засыпал в кресле перед телевизором, бабушка бормотала что-то невнятное на кухне. Я сам себе грел еду, сам делал уроки, сам ложился спать. Мне было шесть, потом семь.

Мать появлялась редко. Иногда забирала на выходные, но чаще оставляла. У неё была своя жизнь — весёлая, шумная, полная каких-то мужчин, подруг, вечеринок. Я в эту жизнь не вписывался. Мешал. Путался под ногами.

Но за три-четыре дня до приезда отца всё менялось. Мать забирала меня от бабушки. Квартира преображалась: мылись полы, вешались свежие занавески, холодильник наполнялся едой. Мать варила борщ, пекла пироги, надевала скромное платье. Встречала мужа на пороге — ласковая, домашняя, любящая жена. Отец был счастлив. Он не знал. Не догадывался.

А потом он приехал раньше, чем ожидалось.

Мне было почти восемь. Я не помню всех подробностей того дня — детская память милосердна. Помню только, что была зима, и я был у бабушки уже третью неделю. Помню, как открылась дверь и на пороге стоял отец. У него было странное лицо. Он взял меня за руку, сказал бабушке что-то короткое и страшное, и мы ушли.

Дома, в нашей квартире, мать устроила истерику. Кричала, плакала, обвиняла его во всём подряд. Отец молчал. Собирал мои вещи в большую сумку. Я сидел в углу и боялся дышать.

— Ты ребёнка не получишь, — сказала мать. — Слышишь? Не отдам. Через мой труп.

Отец остановился. Посмотрел на неё. И ответил тихо, спокойно — так, что у меня мурашки побежали по спине:

— Ты его и так отдала. Уже давно. Ты его бросила. И я заберу его. Хочешь судиться — судись. Только я расскажу всё: и про мужиков твоих, и про то, как ребёнок у алкашей жил месяцами. Посмотрим, что суд решит.

Мать замолчала. Побледнела. Потом начала торговаться. Не я был ей нужен, она боялась, что отец будет требовать с неё алименты, а платить ей не хотелось.

Но отец только кивнул:

— Хорошо. Ничего мне от тебя не надо. Никаких алиментов. Только исчезни. Чтоб я тебя больше не видел. Чтоб ты к нему не приближалась. Можешь жить как хочешь. Но без нас.

Они развелись через два месяца. Мать подписала все бумаги. Получила свободу от «обузы» — и исчезла.

Отец растил меня один. Ушёл с вахт, устроился в городе — платили меньше, зато был дома каждый вечер. Мы жили небогато, но это было неважно. Впервые в жизни я чувствовал себя нужным. Впервые кто-то спрашивал, как дела в школе, и слушал ответ. И ужин готовился для нас двоих, а не доставался мне из остывшей кастрюли. И я засыпал спокойно.

Отец не был идеальным. Он не умел говорить о чувствах, срывался иногда, когда уставал, курил слишком много. Но он был рядом. Всегда. На родительских собраниях — единственный мужчина среди матерей. На школьных праздниках с суровым видом. На выпускном, в своём единственном костюме. Когда я поступил в институт, он отвёз меня в город, помог устроиться в общежитии, сунул конверт с деньгами — все свои накопления.

— Пап, да не надо... — начал я.

Он покачал головой:

— Надо, Димка. Это чтоб ты ни в чём не нуждался первое время. Потом сам заработаешь. Ты сможешь.

И я смог. Выучился, нашёл работу, встал на ноги. Про мать не вспоминал. Она стала для меня чем-то вроде персонажа из далёкого кошмара — был и прошёл.

А потом, три месяца назад, пришло сообщение в социальной сети.

«Дима, сынок, это мама. Я так долго тебя искала...»

Сначала я решил, что это какой-то розыгрыш. Или мошенники. Но фотография в профиле была её — постаревшая, располневшая, но узнаваемая. Двадцать лет спустя.

Я не ответил сразу. Сидел, смотрел на экран, и внутри поднималось что-то. Не злость даже. Пустота.

Она написала снова. И снова. Сообщения становились длиннее, слезливее. Рассказывала, как страдала все эти годы. Как думала обо мне каждый день. Как жизнь её била и била. Присылала фотографии каких-то детей — моих, выходит, сводных братьев и сестёр. Трое. От разных мужчин. «Посмотри, какие у тебя братик и сестрёнки, они так хотят познакомиться со старшим братом...»

Я ответил коротко: «Не пишите мне больше».

Она не остановилась. Начала давить по-другому — мол, болеет, мол, денег нет, мол, ей всего-то нужна небольшая помощь. «Ты же хорошо зарабатываешь, я видела, я же мать, ты мне должен помочь...»

Должен. Это слово меня добило.

Я всё-таки ответил:

— Вы мне никто. Мой отец меня вырастил. Один. Пока вы гуляли и рожали детей от чужих мужиков. Двадцать лет вы обо мне не вспоминали. Вас для меня нет.

Тогда она сменила тактику. Стала угрожать. Нашла где-то информацию о том, что дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей. Пообещала подать в суд. «Ты обязан по закону. Я мать. Ты меня содержать должен».

Меня это не пугает. Я консультировался с юристом. Есть доказательства — справки, свидетельские показания, документы развода. Она не исполняла родительских обязанностей. Алиментов на меня не платила, в жизни не участвовала. Она меня бросила. Суд я выиграю. Ни копейки она не получит.

Но мерзко. Мерзко знать, что где-то есть эта женщина, которая родила меня и считает, что этого достаточно. Что она имеет на меня какие-то права. Что моё существование для неё — просто потенциальный источник денег.

Отцу я не говорю. Он не молод, у него давление. Не хочу его нервировать. Он думает, что та глава закрыта навсегда. Пусть так и останется.

Иногда я думаю: а если бы он тогда не приехал раньше? Если бы всё продолжалось? Кем бы я вырос? Сидел бы сейчас где-нибудь с бутылкой, как дед, и жаловался на жизнь?

Но он приехал. Забрал меня. Вытащил.

Кровь — это просто биология. Семья — это выбор. Каждый день, каждый год — выбор быть рядом, заботиться, отвечать за того, кого любишь.

Мой отец сделал этот выбор. Она — нет.

И никакие слёзы, угрозы и суды этого не изменят. Она мне не мать, просто человек из прошлого, которому я ничего не должен. Я вообще не хочу помнить об её существовании.