Отец горел идеей своего дома и плевать ему было, как семья живёт

Мне было семь лет, когда бабушка Зина умерла и оставила отцу свой дом в деревне Горелово. Ирония названия дошла до меня только потом, спустя много лет.

Помню, как папа приехал с похорон какой-то другой. Он сидел на кухне нашей хрущёвки, где мы вчетвером ютились в двух крошечных комнатах, и его глаза горели. Не от слёз по бабушке — от планов.

— Дом, — говорил он маме, — настоящий дом. Пятистенок. С землёй. Там сад, Люда. Там яблони.

Мама кивала, подливала ему чай. Мишка, которому тогда было двенадцать, спрашивал про рыбалку на речке. А я просто радовалась, что у нас теперь есть дача, как у Светки из соседнего подъезда.

Но это была не дача. Это было начало чего-то, что растянулось на двадцать лет и сожрало нашу семью целиком.

Первые годы я помню урывками. Выходные, когда папа уезжал в деревню. Мама, которая всё чаще вздыхала над семейным бюджетом. Разговоры на кухне, которые затихали, когда мы с Мишкой входили.

Отец менял проводку, перекладывал печь, латал крышу. Каждый месяц что-то новое. Каждый месяц — новые расходы.

— Вот починю дом, — говорил он за ужином, — и переедем. Заживём по-человечески. Свой огород, свой воздух. Дети на траве будут бегать, не по асфальту.

Мне было тринадцать, когда я впервые задала очевидный вопрос:

— Пап, а мы там все вместе поместимся? Там же одна комната.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— Пристроим, — отрезал он. — Веранду сначала, потом второй этаж. Постепенно.

Постепенно. Это слово преследовало нас годами.

Мне было семнадцать, когда дом сгорел. Я сидела над учебниками, готовилась к ЕГЭ, когда позвонили из деревни. Соседи увидели дым, вызвали пожарных, но спасать было уже нечего.

Что-то с проводкой. Перепад напряжения. Искра, старое дерево, сухой день — и шесть лет работы превратились в пепел.

Я помню, как мама положила трубку и села на табуретку в коридоре. Просто села и сидела минут пять молча. А потом сказала:

— Слава богу, там никого не было.

В её голосе было что-то ещё. Облегчение? Тогда я не поняла, а теперь понимаю слишком хорошо. Она надеялась, что это конец. Что отец отпустит эту идею, эту одержимость, и мы наконец заживём нормально.

Но она ошибалась.

Отец приехал из деревни через три дня. Чёрный от сажи, с обожжёнными руками — он рылся в пепелище, искал что-то. Не нашёл.

За ужином он молчал. А потом сказал:

— Земля-то осталась.

Мама уронила ложку.

— Коля, — начала она, но он перебил:

— Построю новый. С нуля. Нормальный, кирпичный. Такой не сгорит.

Мне хотелось закричать. Мишке, я видела, тоже. Но мы молчали. Мы всегда молчали, когда дело касалось дома.

Я поступила на бюджет в педагогический — не потому что мечтала быть учителем, а потому что понимала: платить за моё образование никто не будет. Мишка к тому времени уже работал, учился на заочном. Мы подрабатывали с первого курса, потому что отец ясно дал понять: лишних денег в семье нет.

Лишних денег не было на нас. На дом — были всегда.

Фундамент залили, когда мне было двадцать. Отец ходил именинником, показывал фотографии на старом телефоне.

— Вот, смотри, — тыкал пальцем в экран, — железобетон. Такой сто лет простоит.

Стены начали класть, когда мне было двадцать три. Я уже работала в школе, снимала комнату на другом конце города, потому что в родительской квартире было невозможно дышать. Каждый разговор сводился к дому. Каждый рубль — к дому. Каждый выходной отца — к дому.

Мама постарела за эти годы. Она работала медсестрой, брала ночные смены, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Когда я спрашивала её, зачем она это терпит, она отвечала:

— Он мой муж, Наташа. Я обещала в горе и в радости.

Горя, по-моему, было многовато.

Мишка женился в двадцать восемь. Лена была хорошая, тёплая, из нормальной семьи. Они сняли квартиру, начали откладывать на ипотеку. Я радовалась за брата — может, хоть у него получится вырваться.

Не получилось.

Отец начал звонить ему каждую неделю. Сначала просто рассказывал про дом. Потом стал намекать. Потом — просить напрямую. Крыша нужна, окна нужны, отопление нужно. Всё нужно. Всё срочно. Всё стоит денег.

Я видела, как Мишка менялся. Как его рвало на части между семьёй, которую он создал, и семьёй, в которой вырос. Лена держалась три года. Три года скандалов, три года денег, утекающих в бездонную яму долгостроя.

Я была у них в гостях за месяц до того, как всё рухнуло. Лена ушла на кухню варить кофе, а я осталась с Мишкой в комнате.

— Ты понимаешь, — сказал он, глядя в стену, — это же дом. Наш будущий дом. Он же для нас его строит.

— Миш, — я старалась говорить спокойно, — ты сам-то в это веришь?

Он не ответил.

— Лена в прошлом месяце плакала, — продолжила я, — потому что у неё туфли развалились, а новые купить не на что. Потому что деньги ушли на дом. На дом, в котором она жить не будет.

— Будет, — сказал он. — Мы все там будем.

— Когда, Миша? Ещё через десять лет?

Лена подала на развод в ноябре. Мишка не сопротивлялся. Мне кажется, к тому моменту он уже был настолько внутри этой истории с домом, что просто не мог видеть ничего другого. Он переехал обратно к родителям, в нашу детскую комнату с обоями в кораблики, и каждые выходные ездил с отцом в деревню.

А я решила, что хватит. Этот дом я ненавижу всей душой, слышать про него не хочу, видеть его не хочу. И ни копейки на него не потрачу.

Это случилось на семейном ужине. Отец рассказывал про отопление — какой-то особенный котёл, какая-то особенная система, опять большие деньги.

— С Мишки возьму половину, — он загибал пальцы, — с пенсии нашей треть выделим, ну и Наташа добавит.

— Нет, — сказала я.

Стало тихо.

— Что значит «нет»? — отец нахмурился.

— Значит, я не дам. У меня нет своего жилья, папа. Мне тридцать два года, я снимаю квартиру. Я хочу семью, детей. Я не буду спонсировать долгострой, который тянется уже почти двадцать лет. Хватит.

— Наташа... — начала мама, но отец перебил:

— Это наш дом. Семейный. Я его для вас строю!

— Для нас? — я почувствовала, как внутри поднимается что-то давно сдерживаемое. — Мы с Мишкой учились на копейки, пока ты вкладывал в этот дом. Мишка развёлся из-за этого дома. Мама пашет в ночные смены в шестьдесят лет! Для кого ты его строишь, пап? Для себя. Для своей больная идея, ты ей одержим.

— Не смей так разговаривать с отцом, — Мишка встал.

— Сядь, — устало сказала мама.

— Ты предательница, — отец смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Ненависть? Боль? — Я всю жизнь положил, а ты...

Я встала, надела пальто.

— Я не предательница. Я просто хочу жить своей жизнью.

Дверь за мной закрылась. Это было полтора года назад.

С тех пор я общаюсь только с мамой. Она звонит мне по четвергам, когда отец на работе. Рассказывает новости, спрашивает про мою жизнь. Иногда плачет. Говорит, что Мишка почти не разговаривает ни с кем — только с отцом, только про дом.

Дом, кажется, почти готов. Осталась отделка, подключение газа, какие-то мелочи. Отец говорит, что въедет туда через год.

Наверное. Постепенно.