Родня жены пользовалась её добротой, но у жены есть я, ни разу не добрый

Я женился на Кире семь лет назад и ни разу об этом не пожалел. Она — лучшее, что случилось в моей жизни. Умная, красивая, заботливая. Из тех женщин, которые создают дом не из кирпичей и мебели, а из тепла и уюта. Рядом с ней хочется становиться лучше, хочется защищать её от всего мира.

Вот только защищать приходится не от мира, а от её собственной семьи.

Кира — добрейший человек на свете. Она физически не способна отказать, если кто-то просит о помощи. Для незнакомых людей это прекрасное качество, но родственники давно научились этим пользоваться. Причём делают это с таким мастерством, что иногда мне хочется аплодировать стоя — если бы не хотелось при этом разнести что-нибудь об стену.

Её мать, Валентина Сергеевна, живёт в области, в собственном доме, с каким-то очередным сожителем. Казалось бы, взрослая женщина, пенсия есть, мужчина какой-никакой рядом — живи и радуйся. Но нет. Каждый месяц — звонки с просьбами о деньгах. То на лекарства, то на ремонт крыши, то просто "до пенсии не хватает". Кира переводит. Каждый раз. Хотя мы оба прекрасно знаем, что деньги уходят на застолья с соседями и подарки очередному альфонсу.

Есть ещё тётка — сестра матери. Та вообще умудрилась превратить нашу квартиру в бесплатный отель. Приезжает с мужем "на пару дней погулять по городу", и эти пары дней растягиваются на неделю. Они занимают наш диван, едят нашу еду, смотрят наш телевизор до полуночи, а потом искренне удивляются, когда я хмурюсь. "Паша, ну что ты, мы же родные люди!"

Я пытался говорить с Кирой. Много раз. Мягко, без давления — потому что давить на неё не в моих правилах.

— Солнце, — говорил я ей после очередного денежного перевода матери, — может, хватит? Ты же видишь, что она просто пользуется тобой.

— Я понимаю, Паш, — отвечала она, и в её глазах была такая усталость, что у меня сердце сжималось. — Но это же мама. Как я ей откажу? Она потом будет звонить, плакать, говорить, что я её бросила...

И я замолкал. Потому что понимал: дело не в том, что Кира не видит правды. Она всё прекрасно видит. Просто для неё конфликт с близкими — это что-то настолько болезненное, что легче отдать деньги, легче потерпеть гостей, легче промолчать. Это её способ выживания, выработанный годами.

Но полгода назад случилось то, что переполнило чашу моего терпения.

На пороге нашей квартиры возникла Лера — старшая сестра Киры. С чемоданом и пятилетней дочкой Ксюшей на руках. Глаза красные от слёз, голос дрожит.

— Кирюш, я развелась, — выдала она с порога. — Мне больше некуда идти. Пусти нас на неделю-другую, пока я работу не найду. Пожалуйста.

Кира, конечно, пустила. Как она могла не пустить? Сестра, племянница, слёзы, драма.

Я изначально не верил ни в какие "две недели". Но думал: ладно, месяц. За месяц человек может найти работу, получить аванс, снять комнату где-нибудь на окраине. Не хоромы, конечно, но для начала сойдёт. Главное — встать на ноги.

Наивный я человек.

Лера работу искала так, будто это была игра в прятки, где она — тот, кто прячется. Каждый день у неё находились причины не ходить на собеседования. То голова болит, то погода плохая, то вакансия "какая-то подозрительная". Она часами сидела на сайтах с объявлениями, но каждое предложение отвергала.

— Там платят копейки, — жаловалась она за ужином, который готовила и оплачивала моя жена. — А там график ужасный. А тут начальник, говорят, самодур. Нет, я лучше ещё поищу.

При этом на прогулки по городу время находилось всегда. И на кафешки с подружками. И на свидания с какими-то мужчинами из приложений для знакомств — она даже не скрывала этого, хвасталась Кире своими "кавалерами".

Ксюша — славная девочка, тихая. Мне её было искренне жаль. Ребёнок не виноват, что мать у него такая. Но смотреть, как наша двухкомнатная квартира превращается в общежитие, становилось всё труднее.

Прошёл месяц. Потом второй. Третий. Лера всё ещё "искала работу".

Мы с Кирой почти перестали оставаться наедине. Вечерами в гостиной торчала Лера со своим сериалом. По утрам на кухне хозяйничала Лера с Ксюшей. Даже в ванную приходилось записываться в очередь.

Я терпел. Не ради Леры — ради Киры. Видел, как жена разрывается между желанием помочь сестре и собственным комфортом. Видел, как она устаёт. Как всё реже улыбается.

А потом я узнал про детский сад.

Это случилось месяц назад. Я вернулся с работы раньше обычного и услышал, как Лера болтает по телефону с какой-то подругой:

— Да, Ксюшку в садик пристроила, в соседний дом. Удобно, пешком три минуты. Теперь хоть высплюсь нормально, а то она меня с ума сводила своими мультиками по утрам.

Меня этот поворот вообще не устраивал.

Детский сад. В соседнем доме. Это не делается за один день. Это значит, что Лера давно и прочно обустраивалась здесь. Не временно. Насовсем.

Я дождался вечера, когда Ксюша уснула, и вышел на кухню, где Лера в очередной раз пила наш чай с нашим печеньем.

— Лера, — сказал я спокойно, хотя внутри всё кипело, — у тебя неделя на переезд.

Она подняла на меня глаза — сначала недоумённые, потом возмущённые.

— Что? Паша, ты серьёзно? У меня нет работы! У Ксюши здесь садик! Куда я пойду?

— К маме, — ответил я. — У неё дом. Места хватит.

— К маме?! Там её мужик вечно пьяный, там деревня, там ничего нет! Как я там работу найду?

— Ну, примерно так, как ты за полгода нашла работу здесь - никак, — не выдержал я. — Лера, ты живёшь у нас шесть месяцев. Шесть. Ты не заплатила за коммуналку ни копейки, не купила продуктов, не вышла ни на одну работу. Зато гуляешь, на свидания ходишь, ребёнка в садик устроила — обустраиваешься основательно. Так вот, хватит. Неделя на сборы.

Лера вскочила, расплескав чай:

— Кира! Кира, ты слышишь, что твой муж говорит?!

Кира появилась в дверях кухни. Бледная, с тёмными кругами под глазами. Я знал, что для неё это пытка — находиться между мной и сестрой.

— Лер, — тихо сказала она, — Паша прав. Ты правда... засиделась.

Это было всё, что ей хватило сил сказать. Но этого оказалось достаточно.

Лера собрала вещи за три дня — видимо, когда припекло, организационные способности всё-таки нашлись. Уезжала молча, не прощаясь, демонстративно хлопнув дверью. Ксюша обняла Киру на прощание — единственный человек из этой истории, которого мне было искренне жаль.

А потом начался ад.

Телефон Киры разрывался от звонков. Мать рыдала в трубку: "Как ты могла выгнать родную сестру с ребёнком?!" Лера слала голосовые сообщения на двадцать минут о том, какие мы жестокие. Тётка — та самая, с бесплатным отелем — тоже подключилась: "Кира, это твой муж тебя настроил, ты же не такая!"

Я видел, как Кира после каждого звонка становится всё меньше. Как будто из неё выкачивают воздух.

И тогда я принял решение.

— Давай так, — сказал я ей однажды вечером, обнимая на нашем наконец-то свободном диване. — Всё общение с ними теперь идёт через меня. Хотят денег — пусть мне звонят, я объясню, почему нет. Хотят приехать погостить — пусть мне пишут, я отвечу. Тебе не нужно с ними разговаривать, если ты не хочешь.

Кира подняла на меня глаза — уставшие, но впервые за долгое время с каким-то проблеском надежды.

— А ты... выдержишь?

— Выдержу, — усмехнулся я. — Я не ты. Мне слово "нет" даётся легко.

Она молча уткнулась мне в плечо. И я понял, что она согласна.

Теперь номер Киры у её родственников заблокирован. Все вопросы — ко мне. И знаете что? Звонки как-то резко сократились. Оказалось, что давить на человека, который не прогибается, — занятие неинтересное и бесперспективное.

Кира стала спокойнее. Перестала вздрагивать от звонка телефона. Начала снова улыбаться. И уж я постараюсь, чтобы её семья не омрачала её жизнь.