Сама всю жизнь слушала "у мамы лучше" и не позволю своему сыну произносить эту фразу

Знаете, что самое обидное в браке? Не ссоры, не разные взгляды на жизнь, не даже быт, который, как принято говорить, съедает любовь. Самое обидное — это когда ты для человека навсегда остаёшься второй. Серебряной медалисткой, вечно проигрывающей золоту, которого давно нет на пьедестале.

Я вышла замуж в двадцать два года. По любви, как мне тогда казалось. Виктор был старше на пять лет, серьёзный, работящий, из хорошей семьи. Свекровь моя, Антонина Павловна, встретила меня без особой радости, но и без открытой вражды. Улыбалась сдержанно, чай наливала аккуратно, замечания делала вежливо. Я тогда думала — притрёмся, привыкнем друг к другу. Молодая была, глупая.

Первый звоночек прозвенел через месяц после свадьбы. Я гладила мужу рубашку к понедельнику, старалась, язык от усердия высунула. Виктор посмотрел на результат, поморщился:

— Мама воротничок по-другому делает. У неё лучше получается.

Я не обиделась тогда. Подумала — научусь. Попросила свекровь показать, как правильно. Та показала, я повторила. Принесла мужу рубашку, сияя от гордости.

— Всё равно не так. У мамы лучше.

Это «у мамы лучше» преследовало меня пятнадцать лет. Как проклятие, как заевшая пластинка, как зубная боль, которая не отпускает ни днём, ни ночью.

Борщ — у мамы лучше. Пироги — у мамы лучше. Шторы повесила — у мамы красивее. Гостей принимаю — у мамы душевнее. Уют в доме — у мамы теплее. Даже пыль, кажется, у мамы как-то правильнее лежала.

Первые года три я честно пыталась. Записывала рецепты Антонины Павловны, перенимала её манеру накрывать на стол, покупала такие же скатерти, развешивала полотенца по её системе. Бесполезно. Что бы я ни делала, результат был один: недовольное лицо мужа и неизменное «у мамы лучше».

Потом я просто устала. Перестала стараться угодить, делала как умею, как считаю нужным. Виктор продолжал сравнивать, я научилась пропускать мимо ушей. Внутри, конечно, всё равно саднило, но я запретила себе показывать это. Гордость, знаете ли.

Антонина Павловна умерла, когда Максимке было восемь. Тихо ушла, во сне, сердце остановилось. На похоронах Виктор плакал, как ребёнок, а я стояла рядом и не знала, что чувствую. Облегчение? Стыдно признаться, но да, было немного. Надеялась, что теперь-то заживём нормально, без вечного золотого стандарта.

Не зажили. Виктор начал сравнивать меня уже не с живой свекровью, а с её памятью. А память, как известно, штука избирательная — всё плохое забывается, остаётся только хорошее. Антонина Павловна в его воспоминаниях превратилась в святую, в идеал, в недостижимую вершину женского совершенства.

Через два года после свекрови не стало и Виктора. Инсульт. Упал прямо на работе, до больницы не довезли. Мне было тридцать девять, сыну — десять.

Оплакала мужа честно, как положено. Всё-таки почти семнадцать лет вместе прожили, сына родили, дом построили. Не всё было плохо, были и хорошие моменты, были и счастливые дни. Просто это вечное сравнение отравило всё, въелось в каждое воспоминание.

Максима я растила одна. Тяжело было, не скрою. Мальчишке отец нужен, мужской пример перед глазами. Я старалась заменить обоих родителей, не знаю, насколько получилось. Учила его быть самостоятельным, ответственным, уважать женщин. Много разговаривали о жизни, об отношениях. Я хотела, чтобы он стал хорошим мужем, не повторил ошибок отца.

Смешно, да? Оказывается, недостаточно просто хотеть.

Год назад Максим женился. Вера — девушка спокойная, толковая, без закидонов. Познакомились они на работе, встречались два года, потом расписались. Свадьба была скромная, человек на двадцать, всё чинно-благородно.

К невестке у меня претензий нет. Захожу к ним иногда — дома чисто, уютно, цветы на подоконниках. На праздники стол ломится, Вера готовит хорошо, разнообразно. Сын не выглядит ни неухоженным, ни оголодавшим. Рубашки наглажены, носки целые, стрижётся регулярно. Чего ещё желать?

Дружить особо с Верой я не планировала. Не потому что она мне не нравится, просто не вижу смысла лезть в чужую семью. Они взрослые люди, сами разберутся. И Вера, надо отдать ей должное, тоже вежливо держала дистанцию. Приходила в гости с тортиком, улыбалась, расспрашивала о здоровье, но в душу не лезла. Всех такое устраивало.

До прошлой субботы.

Отмечали у меня день рождения. Ничего грандиозного: Максим с Верой, пара моих подруг, соседка. Накрыла стол, расстаралась — салаты, горячее, пирог с вишней на десерт. Сидим, разговариваем, всё хорошо.

И тут Максим берёт кусок пирога, откусывает, жуёт задумчиво. А потом поворачивается к жене и выдаёт:

— Слушай, а вот у мамы пирог лучше получается. Ты бы рецепт записала, что ли.

Я даже не сразу поняла, что произошло. Вера замерла с вилкой в руке, улыбка застыла на лице, а в глазах — там я увидела себя. Двадцатилетнюю девочку, которая так старалась и которой раз за разом говорили, что она недостаточно хороша.

Рука сработала раньше, чем голова.

Подзатыльник вышел знатный, звонкий. Максим аж подпрыгнул на стуле, чуть пирогом не подавился.

— Мам, ты чего?!

— А того! — я встала, упёрла руки в бока. — Ты сейчас вообще понял, что сказал?

— Ну... что пирог вкусный?

— Ты сказал своей жене, что она хуже меня!

Подруги мои притихли, соседка вжалась в стул. Вера сидела с открытым ртом, явно не ожидая такого поворота.

— Так я же... я просто... — Максим растерялся, щёки покраснели. — Я же ничего плохого не имел в виду!

— А я имела, когда пятнадцать лет твой отец мне то же самое говорил? — голос у меня сел, но я продолжала. — Думаешь, приятно было постоянно слышать, что у его мамы всё лучше? Что я готовлю хуже, глажу хуже, живу хуже?

Максим молчал. Хороший знак — хоть слушает.

— У каждой хозяйки свои рецепты, — сказала я уже спокойнее. — Свои руки, свой вкус, свой подход. И никаких «лучше-хуже» тут быть не может. Это просто по-другому.

Вера смотрела на меня так, будто я только что подарила ей луну с неба.

— Исключи из своего лексикона эту фразу, слышишь? — я смотрела сыну прямо в глаза. — Не смей сравнивать свою жену хоть с кем-то. Особенно со мной. Особенно в таком ключе. У тебя отец этим все наши годы отравил, не повторяй его ошибок.

— Мам... — Максим сглотнул. — Я не знал, что...

— Теперь знаешь.

Я повернулась к невестке:

— А тебе советую — каждый раз, когда он ещё раз ляпнет что-то подобное, бей его ложкой в лоб. Деревянной. Не стесняйся.

Вера неуверенно улыбнулась, потом улыбка стала шире, в глазах заблестели слёзы.

— Спасибо, Галина Сергеевна.

— Не за что. Женская солидарность, — я села обратно на своё место, выдохнула. — Ну что, давайте чай пить? Пирог стынет.

Дальше вечер прошёл тихо. Максим притих, ел молча, на жену поглядывал виновато. Вера оттаяла, даже попросила у меня рецепт — не пирога, а маминой квашеной капусты, которую я всегда делала по-своему, не как свекровь.

Когда они уходили, Вера задержалась в прихожей.

— Галина Сергеевна, я... я не ожидала. До этого мне казалось, что вам всё равно.

— Мне не всё равно, — ответила я. — Просто я не люблю лезть куда не просят. Но смотреть, как мой сын превращается в своего отца, не собираюсь.

Она кивнула, обняла меня. Неловко так, непривычно — мы до этого как-то и не обнимались никогда. Но приятно.

Максим позвонил на следующий день, извинялся долго и путано. Говорил, что не понимал, не думал, не хотел обидеть. Я слушала, кивала в трубку.

— Пап часто так говорил? — наконец спросил он. — Про бабушку?

— Пятнадцать лет, — ответила я. — Каждый день почти.

Молчание в трубке было долгим и тяжёлым.

— Прости, мам.

— Не меня проси прощения, а жену. И не словами — делами.

Я не знаю, что из этого выйдет. Может, Максим услышал, понял, изменится. А может, через месяц забудет и снова начнёт сравнивать. Люди такие — упрямые, привычки въедаются.

Но я своё дело сделала. Подзатыльник был звонкий, отповедь — честной. И если мой сын хоть на минуту задумался, прежде чем в следующий раз открыть рот — значит, не зря.

А с Верой мы теперь чай пьём раз в неделю. Она мне свои рецепты показывает, я ей — свои. Не лучше и не хуже. Просто по-другому.